АНТИЧНЫЕ ТЕОРИИ ЯЗЫКА И СТИЛЯ (антология текстов)

Издательство «АЛЕТЕЙЯ»

Санкт-Петербург 1996

И. Троцкий ПРОБЛЕМЫ ЯЗЫКА В АНТИЧНОЙ НАУКЕ (1936)

1

Языкознание как самостоятельная дисциплина, осознавшая свой объект и свой метод, свое место в системе смежных наук, — дитя XIX столетия. Прежде чем соединиться в самостоятельную отрасль знания, разрозненные языковые исследования входили в программу многообъемлющей и малодифференцированной дисциплины, объединявшей все доступные тому времени языковедческие и литературоведческие проблемы с собиранием и классификацией антикварно-исторических материалов. Дисциплина эта восходила к античности: ее исконное название «грамматика» — уступило место термину «филология», поскольку старинное наименование еще в древности прочно укрепилось за «технической» частью дисциплины — описанием языковых форм, — и в этом суженном значении перешло в средневековую Европу. Формальная грамматика, описательная или нормативная, эмпирическая или спекулятивно-рационалистическая, в этом последнем случае ориентированная на логику, была предшественницей научного языкознания XIX в. и оставила в нем многочисленные следы; ее методы и подходы и поныне сохраняют известную силу в так называемой «школьной грамматике». В построении этой формальной грамматики -значительное место занимают унаследованные от древности принципы античной грамматической теории.

Было бы однако неправильно думать, что античное учение о языке ограничилось созданием грамматической теории, воспринятой средними веками. Расцвет этой теории относится уже к поздней древности, к эпохе разложения античного общества и увядания теоретической мысли. В более ранние, творческие периоды античная мысль смело ставила перед собой все основные, решающие вопросы, которых старается избегать ползучий эмпиризм буржуазной науки. К античному рассмотрению языковых проблем в полной мере применима характеристика, которую Энгельс дал греческой философии в целом: «Так как греки еще не дошли до расчленения, до анализа природы, то она у них рассматривается еще как целое, в общем и целом. Всеобщая связь явлений в мире не доказывается в подробностях... для греков она является результатом непосредственного созерцания. В этом недостаток греческой философии, благодаря которому она должна была впоследствии уступить место другим видам мировоззрения. Но в этом же заключается ее превосходство над

10

И. Троцкий

всеми ее позднейшими метафизическими соперниками. Если метафизика права по отношению к грекам в подробностях, то греки правы по отношению к метафизике в целом».1 Античная языковая теория возникает не в процессе рассмотрения каких-либо частных, мелочных проблем, а как одна из сторон основной философской проблемы, как вопрос о взаимоотношении между вещью, мыслью и словом. Позднейшая эмпирическая грамматика целиком покоится на тех теоретических представлениях о языке, которые были выработаны в греческой философии до того, как грамматика отделилась от нее, и эти же теоретические представления являются наиболее уязвимым местом античной языковой теории.

Греческая философия заменила собою мифологическую картину мира в период становления рабовладельческого общества. За переворотами эпохи VII—VI вв., когда сложились основы античной общественно-экономической формации, последовал переворот в мировоззрении. Конкретная символика мифологического мышления уступила место тяге к образованию абстрактных понятий, но и самые эти понятия и — в особенности — те соотношения, в которых эти понятия между собою мыслились, во многом продолжали опираться на привычные представления мифологии. Мифологическая картина мира в античном обществе никогда не была изжита до конца. И языковая проблематика античной философии тесно связана с тем местом, которое занимал язык в мифологической системе мышления.

Сказанное отнюдь не следует понимать так, что у греков обязательно должны были циркулировать «мифы» (в смысле повествований о богах и героях), имевшие своим содержанием какие-либо языковые вопросы. Такие сказания хорошо известны из библейской мифологии: Адам, первый человек, дающий наименования всем живым существам, или вавилонское столпотворение. Греческая мифология таких мифов не знает; во всяком случае до нас не дошло никаких следов подобных представлений. Место языка в мифологической картине мира определяется не наличием тех или иных повествований о языке, а той ролью, которая приписывается языку в системе мышления, создававшей мифы.

Среди мифологических аспектов языка должны быть особо отмечены два момента. Во-первых, язык как целое сравнительно редко 1 привлекает к себе внимание; (центр тяжести мифологической трактовки языка лежит на отдельном слове, точнее —на имени:) Имя вещи мыслится неразрывно связанным с самой вещью, ее неотъем-

Проблемы языка в античной науке

11

1 Энгельс, Диалектика природы. Старое предисловие к «Анти-Дюрингу».

лемой частью (термин «свойство» в силу своей абстрактности был бы здесь неуместен). Каждая вещь — единый целостный комплекс, живой носитель конкретных отношений, от которого не абстрагируются отдельные элементы, в том числе имя. Имя не существует вне вещи, и совершая какие-либо операции над именем, мы воздействуем на вещь, подчиняя ее нашей воле. Отсюда сила заговоров, заклинаний, отсюда стремление «первобытного» человека «засекретить» имена тех предметов, которые он считает нужным обезопасить от враждебного воздействия, тенденция к созданию тайных языков. На принципе взаимозамещаемости имени и вещи покоится вся словесная магия. Наряду с убеждением в том, что обыденные слова родного языка в основном являются «настоящими» именами вещи, некоторые имена выделяются как особо значительные. На греческой почве мы встречаемся с представлением о группе имен, специально свойственных языку богов, в отличие от наименований, которые употребляют, говоря о тех же предметах, люди. Такие указания неоднократно попадаются в древнейших памятниках греческой литературы (гомеровские поэмы, Ферекид). С другой стороны, особенно на более поздних этапах мифотворчества, в эпоху создания развернутых мифологических систем, имя, осмысленное в его языковой связи с другими именами, становится орудием осмысления самой вещи в ее реальных связях. Толкование имени — этимология — первое проявление рефлексии над языком в истории греческой мысли. В гомеровском эпосе часто подчеркивается различными приемами это осмысление имен действующих персонажей, а у Гесиода и ранних греческих мыслителей этимологизирование получает уже характер сознательного метода интерпретации имен.

Во-вторых — и это специфично для всей мифологической картины мира — всякий процесс мыслится по аналогии трудовых процессов. Вещь, вошедшая в социально обусловленную сферу объектов мышления, представляется имеющейся в наличии потому, что некто в некоторое время эту вещь «сделал» или «нашел» (на ранних стадиях первобытного общества люди чаще «находят» вещи в готовом виде, чем «делают» их). Для всякой мифологии характерны сказания о «происхождении» той или иной вещи, о «героях-изобретателях». Имеющиеся в языке «имена» также нуждаются в изобретателе. И хотя греческая мифология не приписывает ни одному из своих персонажей подобных функций, самое представление об «установителе имен», «ономатотете», засвидетельствовано философами. Древнепифагорейское изречение гласит: «Что мудрее всего? Число, на втором месте тот, кто положил вещам имена»; не раз ссылается на это представление и Платон. Если даже допустить, что фигура ономатотета не восходит к глубокой древности и создана умозрением ранних философов, то ход мысли, приведший к созданию этого образа, все же остается типично мифологическим. Представления об

12

И. Троцкий

 

акте установления имени и о неразрывной связи имени с вещью отнюдь не являются взаимоисключающими друг друга: ономатотет либо «находит» в вещи ее имя, либо в акте наименования присваивает вещи нечто, становящееся ей отныне присущим; ибо, только получив имя, вещь приобретает полную реальность. Так и в Библии: бог Ягве подводит к Адаму каждое животное, и чем Адам его назовет, это и есть его имя.

Поскольку имя непосредственно принадлежит вещи, для архаического мышления нет надобности относить имена к какой-либо сфере, отличной от сферы бытия вещей, Язык как целое есть лишь совокупность имен, которая может быть противопоставлена совокупности имен чужого языка, но не заключает в себе ничего специфически языкового, несвойственного самим вещам, и не рождает никаких проблем, кроме вопроса об отношении отдельных имен к отдельным предметам, «правильности» наименования. Различие в именах есть различие вещей, сходство и близость вещей обнаруживаются в сходстве и близости этимологически сопоставляемых имен, как они были установлены ономатотетом, одним или многими. Таков итог размышлений над языком ко времени разложения мифологического миросозерцания и то идейное наследие, которое греческая философия получила в вопросах языка от предшествующих стадий истории мысли.

Интерес к отдельным сторонам языка возникал в Греции с разных сторон, вызываясь многообразными практическими потребностями. Однако наблюдения эти долгое время оставались разрозненными, входя в круг интересов представителей различных, не всегда между собою связанных профессий. Они не объединялись, поскольку отсутствовала та практическая потребность, которая в младенческий период знания острее всего стимулирует разработку науки, — потребность в обучении. Греция V в. еще не знала такого разрыва между языком обыденной речи и «литературным» языком, который оправдал бы специальное обучение «родному» языку. Еще в начале IV в. в диалоге Платона «Протагор» говорится об учителе родного языка как о совершенно неслыханном явлении, а безымянный софист, сопоставивший в конце V в. противоположные мнения «мудрецов» о разных вопросах (трактат «Двойные речи»), считает необходимым разъяснить, что мы научаемся «именам» от родителей и окружающих, в противоположность точке зрения, будто знание родного языка представляет собою нечто прирожденное.

Хотя язык, таким образом, не был предметом изучения в системе старинного греческого образования, чтению и письму обучали издревле, и искусство «букв» (урациата), «грамматическое» искусство,

Проблемы языка в античной науке

13

занимало свое место, не очень почетное в силу элементарности и сравнительной общедоступности, среди прочих практически полезных искусств. Когда авторы классической эпохи, вплоть до Аристотеля, употребляют термин «грамматика», они имеют в виду искусство чтения и письма. Наши источники позволяют составить себе некоторое представление о характере «грамматического» преподавания. Оно велось тем самым «буквослагательным» методом, который удержался в элементарном обучении «грамоте» вплоть до самого XIX вв. Начинали с «букв», которые иначе назывались «элементами» (0TOi/stbv), в совокупности образующими буквенный «ряд» (сттоГхо<;); затем из букв составлялись слоги, а из слогов — целостные слова. Сохранились отрывки «грамматической трагедии» Каллия (начало IV в.), где «хор» состоял из 24 букв недавно принятого в Афинах новоионийского алфавита, и эти «буквы», образуя между собою различные группы, исполняли хоровые партии с текстом типа: «бэта альфа — ба, бэта эта — бэ» и т. д. От учащегося требовалось умение правильно разобрать слоговой состав слова, а затем разложить слог иа отдельные «буквы». При этом обращалось внимание на то, какие «буквы» к каким могут или не могут «примыкать»: очевидно имелись в виду наиболее прозрачные случаи комбинаторного звукового перехода в греческом языке, вроде уподобления взрывного следующему за ним взрывному в отношении глухоты, звонкости и придыхатель-ности, или явлений sandhi, поскольку они фиксировались в письме. Ранняя и прочная выработанность понятия о слоге, о трех ступенях — «буква», слог, слово — сыграла значительную роль и в дальнейшем развитии античного учения о языке.

Эти первые фонетические наблюдения повлекли за собою и классификацию «букв». Четкого различения между буквой и звуком античность не выработала и в более поздние времена. Не в том смысле, конечно, чтобы не сознавалось, что писаная буква есть лишь знак для изображения звука; но «элементами» слова всегда признавались те звуковые образования, которые соответствовали буквам принятого алфавита, хотя бы некоторые буквы изображали два звука (например, \\i), или двумя буквами изображались звуки, качественно не отличающиеся между собой (например, о и со). Традиционное учение об элементах впоследствии подвергалось суровой критике, отзвуки которой читатель найдет на стр. 118 ' в соображениях Секста Эмпирика, но критика эта не устранила рутины грамматического преподавания. Классификация «букв» была уже почти окончательно разработана к концу V в. Судя по результатам этой классификации, в основу ее был положен — сознательно или бессознательно — принцип распределения звуков по их роли в слоге. Получились три группы: 1) гласные — доминанты слога; 2) звуки, которыми в гре-

Ссылки «стр. 118» и т. д. обозначают страницы настоящего сборника.

14

И. Троцкий

Проблемы языка в античной науке

15

ческом языке может заканчиваться закрытый слог (или слово) — X, u, v, р, с;; 3) звуки, которые могут встречаться лишь в начале слога — все прочие согласные (т. е. взрывные). Это основание деления однако нигде не указывается, и созданные три группы получают лишь акустическую характеристику, первое время еще колеблющуюся. Так, в источнике, которым пользовался Платон (стр. 52, 55), проводилось различение между «гласными», «безгласными звучными» и «безгласными беззвучными»; впоследствии установилось деление на «гласные», «полугласные» и «безгласные», причем две последние категории были подчинены более общему понятию «согласные». Взрывные, стало быть, по античной теории не имеют самостоятельного звучания и получают его лишь от последующего гласного звука. Эта точка зрения в известной мере объясняет, почему древние так цепко держались за свои «двойные» элементы ?,, \\1 и (,. В греческом языке ^ и у — единственные комбинации согласных, которыми могут оканчиваться слова. Рассматривая ^ или у как единую «букву», относимую к разряду «полугласных», можно было сохранить основной принцип классификации, допускающий беззвучные лишь в начале слога.

Впрочем детальная классификация «букв» и изучение их фонетических особенностей входили в круг интересов не столько грамматики как искусства чтения и письма, сколько ритмики и метрики, которая в своих целях изучала фонетическую сторону языка в тесном контакте с теорией музыки. Звуки «различаются, — пишет Аристотель (стр. 67), —в зависимости от формы рта, от места (их образования), густым и тонким придыханием, долготой и краткостью и кроме того острым, тя?келым и средним ударением. Подробности по этим вопросам следует рассматривать в метрике». Вопрос о физиологических условиях образования звука изучался уже в V в. Когда в конце V в. афиняне официально перешли от своего старинного алфавита на новоионийский, автор законопроекта Архин составил объяснительную записку к этой реформе; Архипу (стр. 39) уже известны три места образования взрывных звуков — «у сложенных губ», «широкой поверхностью языка у зубов», «изгибом и сжатием в глубине рта». Ряд указаний на положение речевых органов во время произнесения того или иного звука мы встречаем в «Кратиле» Платона. Софист Гиппий был известен как специалист по вопросам «значений букв и слогов, ритмов и гармоний» (Plat. Hipp. Mai. 285 D), а в списке трудов Демокрита мы находим заглавия: «О благозвучных и неблагозвучных буквах», «О ритмах и гармониях». У Аристотеля мы встречаемся уже с указанием, что в образовании звуков значительную роль играет «прикладывание» (яроороА/!) языка, т. е. затвор, и «складывание» (оч)|.фо?л'1) губ, т. е. лабиализация; за подробностями он опять-таки отсылает к метрикам (стр. 69). Источники Аристотеля разъясняли различия между тремя основными

группами звуков так, что «гласные» образуются с помощью «голоса» (т. е. музыкального звука), «полугласные» —с помощью голоса с «прикладыванием», «безгласные» — одним лишь «прикладыванием» без участия голоса. Применяя к безгласным деление по признаку места их образования, получали три дальнейших ряда: губные, зубные и гортанные; а в каждом из этих трех рядов фонематическая система греческого языка, отраженная в алфавите, была симметрично представлена тремя звуками: глухим (п, т, к), звонким ф, д, у) и придыхательным глухим (ф, д, '/}, по греческой терминологии — «простым» (т. е. лишенным придыхания), «средним» и «густым». Так как участие «голоса» в образовании безгласных отрицалось, различие между этими группами звуков усматривали лишь в степени придыхания, и звонкие занимали здесь «среднее» место. Впрочем античная грамматическая теория не умела использовать результаты наблюдений над физиологией звука и сравнительно мало интересовалась ими. Наиболее полное изложение их мы находим в латинском метрическом трактате Терентиана Мавра (ок. 200 г. п. э.), где использованы более ранние источники. Основы фонетического учения были заложены уже в V в. до н. э. Пифагорейцы, которые в связи со своими занятиями музыкой принимали деятельное участие в разработке ритмометрической теории, устанавливали соответствие звуков речи с музыкальными «симфониями» (Arist. Met. 1093a), а количество «букв» основных трех групп служило предметом мистических исчислений. Со своей стороны «грамматическое» искусство осталось не без влияния на музыкальную и ритмометрическую теорию, в которых было установлено привычное для «грамматики» трехступенчатое членение: тон — интервал — октава, слог — стопа — метр.

Другие импульсы к языковым наблюдениям шли от потребностей комментирования литературных, главным образом поэтических, текстов. Мифологический эпос, морально-гномическая поэзия лириков являлись тем литературным материалом, на котором проводилось воспитание юношества в эпоху господства аристократии, и на этом же материале проходило обучение чтению и письму. Эти памятники зачастую были написаны на устаревшем уже языке или на чуждых диалектах и требовали не только толкования по существу, но и языкового, преимущественно лексикологического, комментария. С V в. начинается собирание глосс, т. е. старинных, малоупотребительных слов. Среди сочинений Демокрита мы находим трактат «О Гомере, или Орфоэпии и глоссах». Как показывает заглавие, с глоссами был связан и вопрос об «орфоэпии», т. е. «правильной речи», хотя понятие «правильного» на первых порах еще не отличалось четкостью и по-видимому обнимало как формально-языковую сторону, так и самое содержание толкуемого текста.

На анализе литературных текстов яснее осознавались диалектические различия и росли предпосылки для перенесения в сферу

16

И. Троцкий

языка тех концепций изменения и развития, которые строились греческими философами в области естественных наук.

Все эти зачаточные языковые наблюдения, к которым, разумеется, надлежит присоединить никогда не прерывавшуюся работу этимологов, были сведены в единое целое и привели к созданию первой продуманной языковой теории в период того идеологического кризиса, который обычно носит название эпохи софистики (конец V и начало IV в. до н. э.).

Ломка мировоззрения, последовавшая за социальным переворотом VII—VI вв., на первых порах проявлялась преимущественно в критике старой религиозной и мифологической системы, в попытках истолковать явления природы без воздействия сверхъестественных сил из внутреннего развития элементов самой природы, и привела к возникновению естествознания и натурфилософии. Лишь с окончательным внедрением рабовладельческой системы во все отрасли народного хозяйства, когда политические рамки античного государства-города с его «совместной частной собственностью» (Маркс) стали стеснять дальнейшее развитие частной собственности крупных рабовладельцев, наступил период резкой критики старинных общественных установлений и старой морали, положивший начало общественным наукам. Идеологическая 6opi,6a против традиционного уклада жизни и составила содержание софистического движения.

Предшествующий период в истории греческой мысли — эпоха натурфилософии — оставил лишь незначительные следы в трактовке языка, но глубокие изменения в миросозерцании создали методологические предпосылки для нового подхода к языковым проблемам. Ионийская естественно-научная мысль, видевшая во всей природе лишь процесс изменения некоего «первоначала», подошла и к языку как к природному процессу. Отзвуки этого мы находим в рассказе Геродота об «эксперименте», якобы проделанном во времена фараона Псамметиха с целью установить, какой язык является «естественным» и, стало быть, наиболее древним (стр. 36). Двое детей будто бы были выращены в условиях, исключавших какое-либо языковое общение с ними взрослых, и первое членораздельное слово, произнесенное ими, оказалось фригийским словом, обозначающим «хлеб». Отсюда был сделан вывод, что фригийский язык древнее прочих, которые — так, очевидно, надо дополнить эту мысль — являются уже видоизменениями фригийского «первоначала». Другой аспект языковой проблемы был выдвинут западногреческой философией элеатов (Парменид и др.). Согласно основному учению элеатов все многообразие чувственного мира не обладает реальным бытием, а относится

Проблемы языка в античной науке

17

лишь к области «мнения» (бо^сО. Имя, которое в мифологическом миросозерцании принадлежало самой вещи, теперь выпадает — вместе с самой вещью — из сферы бытия. Более того, если в архаическом мышлении имя было тем, что сообщало вещи полную субстанциональность, в философии элеатов оно превращается в источник иллюзорной субстанциональности чувственного мира, в корень всех заблуждений. В актах именования и создается та ошибочная система, которая образует «мнение». Предметы чувственного мира созданы именами (с этим взглядом элеатов полемизирует анонимный автор псев-догиппократовского сочинения «Об искусстве», стр. 39). Имена начинают рассматриваться как человеческое установление, допускающее изменения.

Всю философскую проблематику эпохи софистики пронизывает противопоставление «природы» и «закона». По поводу всех социальных отношений, даже шире, по поводу всех содер?каний сознания ставится вопрос: существуют ли они по «природе» как неотъемлемые свойства объектов в смысле пре?кнего мифологического миросозерцания, или по «закону», как человеческие мнения и результат соглашения между людьми? В сферу этой проблематики попадает и язык. Интерес к языку повышается в силу разных причин. В это время закладываются основы будущего общелитературного языка греков на базе аттического диалекта, обостряются и социально-диалектологические различия. Уже в одной из комедий Аристофана констатируется различие между «женственной» речью верхушки городского населения, «средним» диалектом обыкновенных горожан и «мужицкой» речью сельских местностей. Зарождающаяся наука художественной речи, риторика, со своей стороны способствует развитию языковых изысканий. Софист Продик разрабатывает синонимику, учит выяснять различия в оттенках между близкими по значению словами. Протагор, отправляясь, по-видимому, от морфологической и интонационной разницы между наклонениями греческого языка, устанавливает четыре «разветвления речи»: просьба, вопрос, ответ, приказание (соответственно наклонениям желательному, сослагательному, изъявительному и повелительному). Он же классифицирует имена по родам на мужские, женские и «утварь» (в позднейшей грамматической терминологии «ни того, ни другого рода», оибетероу, по-латыни — neutrum, в неудачном русском переводе — «средний» род) и пытается принадлежность к роду поставить в связь с окончанием имени, подвергая при этом критике существующее словоупотребление. Надо полагать, что грамматические занятия Протагора составляли известное дополнение к его теоретико-познавательному релятивизму: отрицая объективную истинность («человек — мера вещей»), он выдвигал на ее место формальную правильность «речей».

18

Троцкий

Проблемы языка в античной науке

19

Консервативное направление противопоставило софистической теории «соглашения» принцип «правильности» имен «по природе». Это была попытка философски оформить традиционные представления о тесной связи имени с вещью, связи, игравшей очень значительную роль в практике греческого культа: называние «правильного» имени служило ведь залогом эффективности молитвенной или магической формулы. Однако, в то время как мифологическое миросозерцание отличалось значительной гибкостью и могло допустить для одной и той же вещи ряд имен различной или даже одинаковой степени «правильности», перенесение этих представлений в формально-логическую сферу создавало безжизненную концепцию неподвижного однозначного соответствия между вещью и именем. Каждой вещи свойственно некое имя «от природы». Достаточно малейшего изменения в имени, для того чтобы оно потеряло свою связь с вещью и превратилось бы в пустой звук, в лучшем случае — в имя другой вещи. В подтверждение приводились примеры тех случаев в греческом языке, когда семантическая дифференциация базируется на месте или типе ударения или на длительности отдельных гласных, так что незначительные, казалось бы, изменения в произношении, не выражаемые даже письмом, создают новое «имя». Если, говоря о какой-либо вещи, употребить не то имя, которое принадлежит ей «по природе», а другое, — это последнее не будет «именем». Имя — если оно действительно имя — всегда правильно. Отголоски этой теории мы находим в конце V в. в упомянутом уже выше трактате «Двойные речи»; в развернутом виде она дискутируется у Платона в диалоге «Кратил», и защитником этой теории является Кратил, ученик Гераклита.

Этимологизирование, как метод истолкования «имени», нисколько не было скомпрометировгшо новыми постановками вопроса о соотношении между именем и вещью. Если сторонники правильности имен «по природе» могли искать в имени сокровенную сущность предмета, для представителей договорной теории оно являлось документом тех взглядов на вещь, какие существовали у древних «творцов» имени. Платоновский «Кратил» представляет в значительной своей части пародию на излюбленные в то время приемы этимо-логизироиания; приемы эти очень характерны для античного подхода к проблемам языка. Объектом этимологического объяснения являются «имена». Слова, не имеющие непосредственного вещного значения, не интересуют этимолога, и даже глаголы попадают в сферу его внимания лишь в какой-либо из именных форм, например в причастии. Имя берется в номинативе как нечто законченное, без различия морфологических элементов; флектируемое окончание рассматривается как реальная, а не формальная лишь часть имени. Этимологический анализ состоит обыкновенно в том, что (избираемый номинатив раскрывается как словосочетание, образованное из двух

или нескольких уже наличных в живом языке слов, в их реальных формах без различия морфологических формантов. Часто встречающийся в греческом языке и легко доступный языковому сознанию прием сложения слов рассматривается как основной метод словообразования. Идеальным с этой точки зрения является случай срастания слов (типа русского «умалишенный» — лишенный ума), когда составное слово механически разлагается на части, образующие законное с точки зрения живого синтаксиса словосочетание. Поскольку однако такие случаи чрезвычайно редки, античный этимолог приходил к убеждению, что в живом языке имена уже искажены — бессознательно, от «древности»" и долгого употребления, или сознательно, в целях «благозвучия». Изменения, которым подвергается имя, складываются из: 1) вставки, 2) изъятия, 3) замены, 4) перестановки тех или иных букв, — и этимолог учитывает при анализе все эти возможности. Семантическая энергия имени неравномерно распределена по его частям: одни «буквы» являются носительницами смысла, другие — безразличны. В качестве примера Платон приводит (стр. 48) названия букв алфавита, —альфа, бэта и т. д., в которых значащими являются лишь начальные буквы (семитское происхождение названий букв делало их непонятными для греков), а прочая часть слова индифферентна. Необходимым условием правильной этимологии остается, конечно, требование, чтобы обнаруженное в составе имени словосочетание раскрывало какие-либо свойства или признаки обозначаемого именем предмета. В иных случаях, особенно в коротких словах, этимолог прибегает уже не к гипотезе словосочетания, а к непосредственному выведению одного слова из другого на основе изменений в «буквах». Привлекаются при этимологическом анализе также и диалектические формы или древние формы, известные из письменных памятников; основной базой наблюдений остается однако в эту эпоху живой язык. В тех случаях, когда весь арсенал этимологической мудрости оказывается бессильным и имя не поддается осмыслению, остается признать имя совершенно затемненным в силу искажений или предположить заимствование, «варварское» происхождение имени.

В этих построениях ранней греческой науки нельзя не отметить несколько идей, которые сыграли значительную роль в истории языкознания. Сюда относятся: объяснение фонетических изменений принципом «благозвучия»; различение между семантически полноценными и неполноценными элементами слова и соответственно меньшей или большей подверженностью их фонетическим изменениям, — этого взгляда держались еще В. Гумбольдт и Г. Курциус; наконец, «агглютинативная» теория Боппа является систематическим применением античного словосочетателыюго принципа к неизвестному еще древним разграничению корневых, основообразовательных и флективных элементов слова; когда античный этимолог случайно про-

20

И. Троцкий

Проблемы языка в античной науке

21

изводит свой «разрез» между корнем и суффиксом и возводит суффиксальный элемент к какому-либо глаголу, его объяснения по существу ничем не отличаются от агглютинативной теории.

С помощью этимологических изысканий можно было свести наличный запас «имен» языка к известному количеству «первичных имен»; впрочем, подобная задача вряд ли ставилась в сколько-нибудь значительном объеме, так как анализировались имена лишь тех предметов, которые представляли интерес для исследователя-философа по своей вещной сущности. Но самая постановка этимологической проблемы влекла за собой и разъяснение «первичных», не поддающихся дальнейшему сведению «имен», и проникающая всю раннюю греческую философию направленность к отысканию «первоначала» привела в области языковых исследований к попытке разрешить основной генетический вопрос — о происхождении языка — или — в греческой постановке вопроса — о происхождении «имен». Для греческой философии и здесь характерно, что она, с одной стороны, решительно отвергает всякий агностицизм, а с другой — не задерживается на частностях и ограничивается общими указаниями. Продуманную теорию происхождения первых «имен» мы находим в «Кратиле» Платона, но не Платон является ее творцом, он лишь излагает чужое учение, принадлежащее какому-то представителю атомистической школы, а сам даже в известной мере с ним полемизирует. Материалистическая философия атомизма, виднейшим представителем которой был Демокрит, является одним из наиболее творческих направлений в истории античной мысли: в недрах этой философии родилось и античное учение о языке.

Демокрит был всеобъемлющим исследователем, и разносторонность его интересов поражала древних; по словам Аристотеля (De gen. et corr. 315), он «размышлял обо всем». В списке его трудов мы находим ряд сочинений на «мусические», т. е. языковые и литературные, темы: «О ритмах и гармонии», «О поэзии», «О красоте эпических поэм», «О благозвучных и неблагозвучных буквах», «О Гомере, или об Орфоэпии и глоссах», «О песнопении», «О речениях», «Именослов». К сожалению, от всех этих трактатов сохранились лишь ничтожные обрывки, и атомистическое учение о языке может быть восстановлено только по позднейшим косвенным свидетельствам, которые не дают возможности отличить учение самого Демокрита от взглядов его последователей и представить атомистическую языковую теорию в ее историческом развитии.

Язык тем более привлекал внимание Демокрита, что представлял для него своего рода модель, иллюстрирующую основную философ-

скую концепцию. Вселенная состоит из атомов и пустого пространства. Всякая вещь — сцепление, сплетение атомов, отличающихся между собой лишь формой, и она складывается из атомов точно так же, как «имя» складывается из «букв». Наподобие того как изменение одной буквы способно превратить одно имя в другое, совершенно отличное по смыслу, так и незначительного изменения в составе и расположении атомов достаточно для образования совершенно иной вещи; и если из одних и тех же букв складываются столь различные целые, как трагедия и комедия, то из одних и тех же атомов могут создаваться различные миры.' Вещи отличаются одна от другой в силу трех причин: неодинаковой «фигуры» атомов, разнообразного «положения» их и различий в «способе сочетания», и эти три момента также иллюстрируются примерами из области букв. Буквы А и N отличаются «фигурой», AN и NA — «способом сочетания», I и Н — «положением» (т. е. достаточно повернуть одну из этих букв на 90° для того, чтобы получить другую). Более того: «грамматическая» теория устанавливала трехстепенное членение: буква — слог — имя, и эта трехстепенность становится у атомистов моделью для иллюстрации того, как из атомов образуются простые тела, а из простых — сложные.

Предложение («речь», Хоуос;) есть не что иное, как механическое «сплетение (аи(.1лА.окг|) имен»; оно складывается из них точно так же, как имя из букв, а вещь — из атомов. Здесь снова проводится трехступенчатое деление: среднее место между именем и предложением занимает «речение» (рпца), т. е. словосочетание, семантически целостная часть предложения. Буква — слог — имя, имя — речение — пред?-' ложение, — такова атомистическая формула строения языка. /

В занимавшем современников споре — принадлежит ли имя вещи «по природе» или «по закону» — позиция Демокрита была совершенно ясна. Миросозерцание, которое признавало реальность лишь атомов и пустого пространства, с точки зрения которого все чувственно воспринимаемые качества веши относились уже к субъективной сфере, к области «закона», не могло, конечно, мириться с мифологическим представлением о «природной» связи между именем и вещью. Оспаривая подобного рода связь, Демокрит приводит четыре довода: многозначность имени (омонимы), многоименность вещи (синонимы), факты переименования (например, в отношении имен собственных), наличие вещей, не имеющих имен, — вся эта система доводов имеет целью показать отсутствие однозначного соответствия между именем и вещью. Т. Гомперц («Греческие мыслители», т. I, русский перевод, СПБ. 1911, стр. 340) замечает, что для этой цели «достаточно указания на одновременное существование различных языков», Мы вскоре увидим, что проблема многоязычия занимала Демокрита, но в борьбе с предрассудками, отождествлявшими «родной» язык с «природным», естественнее было аргументировать от родного языка.

22

И. Троцкий

Полемика против «природной» теории, разумеется, не мешала творцу учения о механической необходимости рассматривать происхождение и развитие языка как своего рода «естественный» процесс. Новейшие исследования позволяют утверждать, что Демокрит создал влиятельнейшую в античной науке концепцию истории культуры исходя из принципа общественного развития, стимулируемого «потребностью» (ycpeva). В этой связи он касался и вопроса о происхождении речи и языка. Из пересказа историка Диодора (I в. до н. э.; стр. 31), излагающего построение Демокрита в лучшем случае из вторых рук, мы узнаем, что Демокрит приписывал происхождение человеческих сообществ необходимости совместной защиты против зверей; в этот период человеческий «голос» был еще бессмысленным и нерасчлененным. Потребность в общении привела к постепенному зарождению членораздельной речи и установлению «символов» для изъяснения вещей друг другу (термин «символ» вряд ли принадлежит Демокриту, но в нем подчеркнут момент отсутствия связи между именем и вещью в смысле «природной» теории). Поскольку человеческие общества возникали в разных местах независимо одно от другого, люди по-разному образовывали слова; та^ создались разные племена и разные языки. Изложение Диодора не дает однако ответа на основной вопрос: как Демокрит представлял себе «установление» значащих слов, переход от асемантического к семантическому.

С точки зрения Демокрита — если он только искал «естественного» (т. е. механического) объяснения возникновения языка — проблема должна была заключаться в том, чтобы установить связь между звуком и восприятием вещей, возможность становления звуков семантическими. Самым простым решением вопроса могла бы показаться звукоподражательная теория происхождения языка, и по-видимому она уже выдвигалась какими-то греческими мыслителями. Момент «подражания» природным процессам занимал значительное место и в культурно-исторических гипотезах Демокрита.

Ученик элеатов, Горгий, доказывал, однако, что звук неспособен передать что-либо с ним неоднородное, например цвет, и что поэтому познание (если таковое вообще возможно) не может быть выражено в слове. Звукоподражательная теория в силах объяснить семан-тичность звука лишь в отношении звукового же материала. Атомистическая теория, отрицавшая реальность чувственно воспринимаемых качеств, имела возможность преодолеть это затруднение.

Согласно Демокриту, восприятие состоит в том, что атомы, движущиеся от воспринимаемой пещи, соприкасаются с атомами, движущимися от воспринимающего органа; стало быть, всякое «подражание» требует, чтобы от «подражающего» органа исходило движение атомов, аналогичное воспринятому. И когда Демокрит говорил о становлении звука семантическим, не переносил ли он центр тяжести проблемы от звука, как акустического субъективного

Проблемы языка в античной науке

23

явления, на порождающее звук движение речевых органов, которое как движение способно было воспроизвести движение и тем самым его обозначить? Или он не сделал этого вывода из своего учения и стал на позицию «договорной» теории происхождения языка, как это полагает вышеупомянутый Т. Гомперц?

Здесь нам приходит на помощь изложение Платона в «Кратиле». Оно вложено в уста Сократу без указания источника, но восходит, как мы уже отмечали, к какому-то атомисту. Сократ рассуждает о правильности «первых», т. е. этимологически несводимых имен. Он отвергает всякого рода агностические толкования, будь то ссылка на божественное происхождение имен, на невозможность исследовать столь древние вещи, или теория «заимствования» из чужих языков: «Все это было бы выходом из положения, и притом очень ловким, для того, кто не хочет давать отчет о первых именах» (стр. 54). Процесс возникновения «первых» имен надо представить себе следующим образом. Если бы не было языка, люди объяснялись бы жестами, подражая соответствующим предметам; объясняясь голосом, они тоже подражают предметам, но не тому звуку, который предметы издают (воспроизвести крик петуха не значит дать петуху имя), а сущности предмета. Для того чтобы понять, каким образом такое подражание может иметь место, надлежит, с одной стороны, разложить все сущее на составляющие его элементы и расклассифицировать их, а с другой стороны — разложить и расклассифицировать звуковой состав речи, согласно учению ритмиков (см. выше, гл. 3), и попытаться соотнести элементы речи, т. е. отдельные звуки, с элементами сущего. В результате оказывается, что звук («буква») представляет собою жест речевых органов; звук семантичен в силу того, что положение и движения речевых органов воспроизводят особенности предмета: так, звук г, образуемый сильным сотрясением языка, «подражает» сотрясению и порыву, / — скольжению и т. д.

Принадлежит ли эта теория (несколько видоизмененная, вероятно, Платоном в интересах его собственного хода мысли) самому Демокриту или кому-нибудь из его последователей, — она заполняет пробел в наших сведениях об атомистической концепции происхождения языка и полностью укладывается в рамки системы Демокрита. С того момента, как была объяснена семантичность звука, дальнейшее развитие языка не представляло для атомистов серьезной проблемы. Как мы уже знаем, этимологическая теория учила, что семантическое зерно слова обрастает асемантическими элементами, подвергается различным изменениям в целях благозвучия и т. п., и здесь уже открывался широкий простор для всякого рода «установлений». В изложенной гипотезе античный механический материализм исчерпал все свои возможности объяснения происхождения языка; античная мысль в дальнейшем не удержалась и на этой высоте, чаще всего переходя к более вульгарной теории звукоподражания. ,

24

И. Троцкий

Для Платона, основоположника античного идеализма, вопросы генетического порядка не представляли философского интереса. Языковым проблемам посвящен его диалог «Кратил», но задача «Кра-тила» — показать, что имена не являются орудиями познания вещей и что исследование имен бессильно помочь мысли, стремящейся к познанию «вечносущего». Платон, как это часто бывает в его диалогах, сначала ведет читателя по ложному пути. Он исходит из предположения, что имя является «орудием» познания вещей, и приходит к выводу, что имя должно выражать «идею» вещи с помощью «букв и слогов». Эта мысль конкретизируется затем на целой серии этимологии, в большинстве случаев заключающих в себе момент пародии, и кульминирует в изложении атомистической гипотезы семантики звука; имя оказывается подражанием природе вещи. Дальнейшие рассуждения показывают, однако, что все эти выводы ошибочны. «Уподобление» звукового состава имени предмету всегда несовершенно; конкретное ими часто заключает в себе «буквы», семантически не только не соответствующие, но даже противоположные природе обозначаемого; тем не менее мы такие имена понимаем, и правильность их — результат «договора». В еще большей степени это относится к именам предметов, лишенных чувственной качественности, например к именам чисел, в отношении которых «уподобление» невозможно. Метод этимологии ненадежен и сам по себе, открывая широкие возможности произвольных и разнообразных толкований, но даже правильный этимологический анализ способен раскрыть лишь мнение творцов имен о вещах, а мнение их может оказаться ложным. Вещи должны познаваться на основании исследования самих вещей, а не на основании исследования имен. Имя, таким образом, не является орудием познания. Платон не задается целью оспаривать атомистическую гипотезу и даже готов ее принять, но для его целей она безразлична. Звук как «подражание вещи» еще более отдален от вечносущего, чем самая чувственная вещь, и имя не может иметь никакой ценности кроме договорной. Т. Бенфей находил в рассуждениях первой части «Кратила» зародыши понятия «философского языка», но Платону эта мысль совершенно чужда. Воспроизвести «идею» в звуке принципиально немыслимо, а другого соотношения между содержанием и именем Платон не знает. Под конец жизни, излагая в VII письме основные положения своей системы, Платон разъясняет, что знание имени есть наинизшая ступень познания, ниже, чем представление телесного образа вещи, и в резких выражениях формулирует свое согласие с «договорной» теорией.

Аристотель в этом отношении вполне солидарен с Платоном. Он неизменно подчеркивает, что слова семантичны лишь по «договору», что они не являются «орудиями» и не заключают в себе ничего

Проблемы языка в античной науке

25

«природного». Позднейшие комментаторы, которые принимали пересказанную у Платона атомистическую гипотезу за собственное его учение, потратили много бесплодного труда для того, чтобы ослабить мнимое противоречие между Аристотелем и Платоном. Образчик этой гармонистики читатель найдет в рассуждениях Аммония (около 500 г. н. э.). Специально языковыми проблемами Аристотель не занимался и затрагивал их мимоходом, преимущественно в связи с теми или иными логическими или риторическими исследованиями. Это не случайно, поскольку слово является для Аристотеля в первую очередь звуковым комплексом, а семантическая сторона слова, те душевные переживания, знаком которых слово является, полностью лежат уже вне сферы языка.

Однако те исследования в области логики, которые велись в школе Платона, а затем самим Аристотелем и его учениками, оказали значительное воздействие на языковую теорию. Учение Аристотеля о понятии и суждении опирается во многих своих частях на неоформленные языковые наблюдения, и логический анализ суждения обратно отражается на языковой теории в первых попытках классификации частей речи. Уже у позднего Платона традиционный для греческой философии дуализм истинного «сущего» и ложного «не-сущего», приписывавший истинность и ложность самому объекту, уступил место новому воззрению, которое усматривало момент истинности и ложности в соединении или разделении двух объектов; отсюда развивается учение о субъекте и предикате суждения. Внимание исследователя направляется на глагол.Г В~ «Софисте» Платона излагается, как новинка, положение, что всякая «речь» состоит по крайней мере из имени и глагола и является их соединением. Если раньше считали^ предложение сплетением «имен» и «речений», то теперь термин ] «речение» (ргцш) специфицируется и начинает означать глагол как ^/ противостоящую имени часть «речи», т. е. предлогкения. Аристотель • указывает в качестве характерного признака глагола, что он, помимо своего основного значения, содержит добавочное означение времени. Применение термина «речение» могло быть вызвано и тем, что глагол, взятый в личной форме, всегда соозначает субъект. При этом грамматические понятия еще сливаются с логическими: Аристотель вообще недостаточно разграничивает предмет, мысль и языковое выражение. Лексический состав языка разделяется на две части: слова знаменательные (семантические) и незнаменательные (асемантические). К первым относятся имена и глаголы, вторые играют роль связующих элементов предложения; Аристотель называет их, как и современный ему ритор Теодект, «союзами» (в терминологии нового времени — «частицы» или «служебные части речи»; ср. прим. к стр. 67). Понятие имени берется таким образом еще очень широкоТ^ Впрочем четкой грани мегкду «именем» и «субъектом», «глаголом» и «предикатом» у Аристотеля вообще нет. I

26

И. Троцкий

Проблемы языка в античной науке

27

Отождествляя имя с субъектом, Аристотель определяет те именные формы, которые не могут служить субъектом, как отклонение от нормали, «падения» имени, «падежи». Номинатив есть «имя», прочие формы — «падение»; технических обозначений отдельных падежей еще нет. Глаголом является только настоящее время; остальные времена — падения глагола. Неличные формы глагола, инфинитив и причастие, Аристотель относит, по-видимому, к именам.

Степень оригинальности грамматических построений Аристотеля неясна: проблема классификации частей речи и разработка грамматических категорий вставала в это время и перед риторами (Те-одект, Анаксимен) в связи со стилистикой и обучением литературному языку.

Аристотель находится на пороге эллинистической эпохи, того периода в истории греческого общества, когда наступают его застой и загнивание. Для эллинистической науки характерно значительное накопление эмпирического материала при бедности творческими идеями. Языковые исследования не избежали этой общей судьбы. И хотя создание античной грамматической теории по существу еще впереди, методологические основы ее уже почти окончательно определены предшествующим развитием.

Основной особенностью античной «языковой» теории является то, что она вовсе не ставит своей задачей изучение языка. Термин «языкознание» не античен, не антично и самое понятие. Разумеется, и у греков, и у римлян имелось слово «язык» (уА-йтта или бшХекта;, lingua), но оно всегда оставалось обыденным словом и не достигало уровня научного термина. О «языке» говорили, когда надо было противопоставить один язык (или диалект) другому; но язык не осознавался как объект исследования. Античный теоретик анализирует «речь» (предложение), «слово», «имена», но обходит, как нечто само собой разумеющееся и не проблемное, принадлежность их к сфере языка. Этой сферы с ее внутренней закономерностью для античной теории вовсе не существует. Категории бытия, мышления и языка осознаются античной философией в их единстве, но очень нечетко в их противоположности и почти неизменно сливаются. Теория стремится растворить языковую закономерность в онтологической или логической закономерности, и на долю языка остается очень мало специфического помимо его внешней формы.

В мифологическом мышлении имя принадлежало вещи. Античная наука разорвала эту связь, поместила между именем и пещью мысль, но продолжала соотносить изолированное слово, как полнозначного носителя смысловых отношений, непосредственно с отдельной вещью

или мыслью. Слово — «значащий звук», и оно полностью определено своими двумя аспектами — фонетическим и семантическим. Строение слова, его сочетаемость с другими словами отражают строение вещи (или представления) и отношения между вещами в реальном мире (или в человеческом мышлении), зависят только от значения слова и ни в какой мере от строения языка как целого. Язык — не система, а агрегат; стало быть, он не создает никакой специфической проблематики.

В этом же плане мыслится взаимоотношение между словом и предложением. Лексическая единица есть элемент «речи», которая образуется из сочетания слов как самостоятельных единиц, согласно требованиям их семантики. Структура предложения определяется свойствами и значениями составляющих его слов, но лишена самостоятельного определяющего значения. Смысловые отношения, выражаемые предложением, полностью заключены в отдельных словах, и единственной проблемой синтаксиса является проблема «согласованности» слов, т. е. сочетаемости их соответственно их значениям^ Античная теория не вырабатывает понятия о «частях предложения», отличных от «частей речи». Классификация слов по «частям речи», объединяющая семантические и морфологические признаки, является основой синтаксиса, так как слово не имеет в предложении иной функции, кроме выражения своей самостоятельной семантики. Различая в суждении субъект и предикат, античная теория видит в предложении только имена и глаголы. Атомистическое понимание предложения как сцепления элементов остается непоколебимым.

Слово не только закончено в себе семантически, оно целостно и в морфологическом отношении. Древняя грамматика не вырабатывает понятия о морфологических формантах слова, корнях или суффиксах. И флексия и словообразование истолковываются как изменение («падение», «отклонение») законченных слов, которые в некоем своем нормальном виде (номинатив для имен, первое лицо единственного 'числа настоящего времени для глагола) предшествуют всем прочим формам. При этом античные теоретики оперируют словами, реально существующими в языке, лишь в исключительных случаях прибегая к попыткам восстановления литературно не засвидетельствованных, гипотетических форм.

В результате античная теория фиксирует свое внимание главным образом на трех вопросах.

1. Соотношение между звуковым и семантическим аспектами слова — учение об этимологии. «Природа» или «произвольное установление»?

2. Соотношение между системой грамматических категорий и семантикой слова' — учение о «частях речи» и об «отклонении», с постановкой той же проблемы «природы» или «произвола».

3. Взаимосочетаемость слов, образующих предложение.

28

И. Троцкий

«Речь по природе троечастна, — пишет Варрон (стр. 85), — и первая часть ее — как слова были установлены для вещей; вторая — каким образом они, отклонившись от этих последних, приобрели различия; третья — как они, разумно соединяясь между собой, выражают мысль».

Материалом для разрешения всех этих вопросов является родной язык. Несмотря на то, что древние имели возможность соприкасаться с различными языками, как индоевропейскими, так и других систем. у них почти никогда не возникало заинтересованности в структуре чужого языка. Этого нельзя объяснить одним только презрением к «варварам»: культуры чужих народов часто вызывали к себе значительный интерес со стороны греков и римлян; с другой стороны, даже греческий и латинский языки очень редко между собой сопоставляются. Различие между языками усматривалось прежде всего в звуковом составе слов; семантический аспект считался повсюду одинаковым, поскольку мышление, знаком которого является слово, повсюду едино (Платон, Аристотель). Что же касается разрабатывавшейся в эллинистическую эпоху системы грамматических категорий, она имела узкопрактический, нормативный характер и считалась не подлежащей перенесению на чужие языки. Такое впечатление, по крайней мере, производят скудные высказывания античных авторов по вопросу о чужих языках. Морфологические проблемы, разработка которых в первую очередь выиграла бы от привлечения других языков, никогда не вставали перед древними в теоретическом плане. Античная грамматика ограничивается внешним описанием форм.

8

Эпоха эллинизма создает грамматику. Потребность в ней вызывалась тем, что классовое расслоение привело к очень значительной языковой дифференциации. Искусственно культивируемая «эллинская речь» (еХА.Г|\'Шц6с^ становится классовым признаком господствующей верхушки, «состоятельных эллинов», по определению античного грамматика (стр. 76). Противопоставляемая не только старинным диалектам, отмирающим пережиткам кантошюго партикуляризма предшествующего периода греческой истории, но и обыденному языку греков, эта «эллинская речь» нуждается в нормировании. С другой стороны, развертывающаяся во всех греческих центрах филологическая работа по изданию и комментированию классической литературы становится новым источником языковых наблюдений. Экзегетическая и нормативная грамматики идут рука об руку, так как «эллинская речь» все более ориентируется на старинный литературный язык, а встающие перед издателями проб-

Проблемы языка а античной науке

29

лемы критики текста требуют установления языковых норм издаваемого автора. Появляются многочисленные лексикологические и диалектологические труды, грамматические, метрические и реальные комментарии к древним писателям. В этой широкой дисциплине, получающей наименование «грамматики», выделяется специальная «техническая» часть, трактующая о грамматических проблемах в узком смысле слова.

Из философских школ эллинистического периода проблемами языка непосредственно занималась лишь Стоя. Эпикур и его последователи не принимали участия в грамматических исследованиях, ограничиваясь лишь общей постановкой вопроса о происхождении языка. Вслед за Демокритом Эпикур доказывал, что возникновение языка есть «природный», т. е. естественный, процесс, и полемизировал против представления о «сознательных творцах» имен на стадии возникновения языка; как и Демокрит, он допускал «установление» лишь на более поздней стадии, как совершенствование уже возникшего языка. Различие между языками Эпикур объяснял тем, что в силу различия географической среды люди получали неодинаковые впечатления извне и, по-разному производя выдыхание, образовывали различные звуки. Создание новых слов происходит с помощью старых, выбираемых соответственно той причине, которая привела к созданию нового представления.

Гораздо более развернутую теорию языка дают стоики, основывавшие на языке свои детальные логические изыскания. Язык («речь», «звук») — средство обнаружения разума и принадлежит к основным, важнейшим свойствам души. Поэтому язык неразрывно связан с разумом. «Внешняя» речь есть проявление «внутриположной» речи. Телесный объект создает в душе, которая также телесна, телесную мысль, которая находит свое выражение в звуке, в «обозначающем». Но между мыслью и звуком лежит «обозначаемое», «высказываемое», т. е. отвлеченное содержание речи в его неразрывном единстве с звуковой формой; это «высказываемое» у разных народов уже различно. Учение о частях речи стоики относили к области «обозначающего», формального, средств речи; грамматические категории принадлежат уже к сфере «обозначаемого», т. е. реального и мыслимого. Частей речи — четыре: имя, глагол, союз, член; этот последний термин, встречающийся угке у Аристотеля, стоики применяли к местоимениям и к определенному члену. Весьма вероятно, хотя прямо не засвидетельствовано, что эти четыре части речи соответствовали четырем категориям стоической логики: 1) субстрат — «член», бескачественное родовое понятие; 2) существенное качество — «имя»; 3) случайная принадлежность—«глагол»; 4) случайная принадлежность, связанная с отношением к чему-либо другому, — «союз». В связи с тем, что существенные качества разделялись на общие и единичные, стоик Хрисипп (III в. до н. э.) отделяет

30

И. Троцкий

Проблемы языка в античной науке

31

нарицание от собственного имени как самостоятельную часть речи. Наречия, которые Хрисипп еще относил к разным частям речи, были выделены, вероятно по морфологическим соображениям, Анти-патром из Тарса и названы «срединой» (цеа6тг)<;). Разрабатывая грамматические категории, стоики исходили по преимуществу из семантических и синтаксических моментов; они различали залоги «прямой» (активный, нуждающийся в распространении каким-нибудь падежом, например: он видит —что?), «опрокинутый навзничь» (пассивный, сочетающийся со специфической конструкцией, например: я видим — кем?), «ни тот, ни другой» (средний, не нуждающийся в распространении, например: он гуляет), времена глагола, причем «настоящее» и «прошедшее» время подразделялись на «длительное» и «завершенное». В теорию падежей они внесли, по сравнению с Аристотелем, то изменение, что причислили номинатив к «падежам» и ограничили употребление этого термина одними лишь именами; самый термин осмыслялся как «выпадение» из души: как спущенный сверху грифель может вонзиться в землю вертикально или наклонно, так имя может «выпасть» в «прямом» падеже, номинативе, или «косвенных» (всех прочих). Технические обозначения падежей, сохранившиеся до настоящего времени, были выработаны перипатетиками или стоиками уже и середине III в. Греческий язык давал возможность различать следующие падежи: 1) «прямой» или «именительный»; 2) «родовой» (в неудачном латинском и русском переводах — genetivus, родительный) или «притяжательный»; 3) «дательный» или «поручительный»; 4) «причинительный», т. е. «объектный», падеж причины, вызывающей глагольное действие (значение это затемнено уже в латинском accusativus, от которого образован русский термин «винительный»); 5) «звательный» или «обращательный». Этот последний стоики не всегда признавали падежом, так как синтаксические соображения заставляли выделять обращение особо. Римские грамматики прибавили к этим падежам свой «шестой», «латинский», «аблатив». Рассматривая сочетание падежных форм с глагольными, стоики строили и классификацию предложений, но от этих изысканий осталось очень немного. Ставя во главу угла семантическую и синтаксическую сторону, они нередко наталкивались на несоответствие ее морфологической стороне, например на пассивное спряжение глагола, имеющего активное значение, и т. п. В таких случаях они констатировали аномалию языка.

Очень большое внимание стоики уделяли этимологии (самый термин принадлежит Хрисиппу). Поскольку язык являлся обнаружением разума, стоики вернулись к старой теории «природы», но не в смысле естественного процесса возникновения языка, а как к признанию внутренней связи между звуком и значением. Эта связь, затемненная изменениями слова во времени, должна быть вскрыта этимологическим анализом. «Первые звуки», согласно стоикам, «под-

ражали вещам», причем «подражание» это мыслится как звукоподражание, непосредственное или опосредствованное сходством звукового впечатления (грубость, мягкость, сила и т. д.) со впечатлением, доставляемым вещью; дальнейшее назначение имен происходит на основе сходства, смежности или контраста вещи с другой вещью, имя которой уже имеется. Изложение этой стоической доктрины читатель найдет в трактате Августина «О диалектике». Знание этимологии приводит к познанию самой вещи, и стоики подвергали систематическому анализу лексический состав греческого языка в отношении «имен», чем положили начало этимологическим словарям. Так как исследование ставило себе философские цели, материал располагался в систематическом порядке соответственно классификации самих вещей. По методу своему этимологический анализ стоиков ничем не отличался от этимологизирования эпохи Платона.

У александрийских филологов, работавших над древними текстами, грамматика окончательно эмансипировалась от философии. Мы не будем излагать здесь самую грамматическую систему александрийцев — необходимые разъяснения даны в примечаниях к соответствующему разделу сборника — и остановимся лишь на наиболее важных новых мыслях.

Тенденции к нормативной грамматике требовали «правил», парадигм, решения спорных вопросов и живой речи и в рукописной традиции текстов. Для решения этих вопросов, возникавших главным образом в морфологической области, был выдвинут принцип аналогии, единообразного флектирования «сходных» слов. Подвести под наблюдаемые в языке единообразия научную базу античная теория не умела, поскольку она не различала морфологических элементов слова и исходила только из внешнего сходства, т. е. главным образом из одинаковых окончаний. Устанавливаемые на основании «аналогии» правила наталкивались на большое количество «исключений». Уже один из основоположников «аналогии», Аристарх (И в. до н. э.), выдвинул положение, что устанавливаемые «правила» не должны вступать в противоречие с «обиходом», но на практике эта предосторожность далеко не всегда соблюдалась. Поэтому и самый принцип и его применение вызвали оживленную полемику, в которой стоики (Кратет и его последователи) противопоставляли аналогии аномалию, отсутствие морфологического единообразия, и призывали руководствоваться исключительно обиходом, а не «техническими» правилами. Эта полемика побудила аналогистов к более тщательному установлению «правил» и к подробному выяснению тех условий, при которых слова могут считаться «сходными». Спор аналогистов с аномалистами

И. Троцкий

известен нам главным образом по трактату Варрона (I в. до н. э.) «О латинском языке» (значительные отрывки из него см. в гр. Спор об аналогии и аномалии). Варрон приходит к выводу, что в словообразовании господствует аномалия, а во флексии — аналогия. Положительным результатом спора была детальная разработка парадигм склонения и спряжения как в греческом, так и в латинском языках.

В области словообразования также стали искать известной «аналогии». Если прежние этимологические методы исходили из признания каждого слова составным, Филоксен (I в. до н. э.) выдвигает деривативный принцип, принцип образования одного слова из другого по некоему шаблону. До различения корня и суффикса он однако не доходит. Происходящие при деривации фонетические изменения объяснялись на основе теории претерпеваний (лаг))]): звуковой состав слова должен «претерпеть» нечто аналогичное изменению самого значения.

Следует прибавить, что аналогисты, усматривая в языке рациональный порядок, приписывают этот порядок сознательному установлению, «изобретению».

Вся позднейшая греческая грамматика развивается под знаком аналогизма. Первый грамматический компендий, пользовавшийся огромным авторитетом и в средние века, принадлежит ученику Аристарха, Дионисию Фракийцу (конец II в. до н. э.). Из позднейших греческих грамматиков наибольшее значение имели Аполлоний Дискол (И в. н. э.), главный авторитет в области синтаксиса, который он изучает, исходя из семантической сочетаемости частей речи и грамматических категорий, и его сын Геродиан. В Риме, где раньше1 господствовала грамматика стоиков, александрийская система была введена Реммием Палемоном (I в. н. э.). Накопившийся в течение нескольких веков материал наблюдений над латинским языком был сведен воедино в III в. н. э. и положил начало двум изводам позднейшей грамматической традиции Рима — изводу Харисия и изводу Доната; контаминация этих изводов дана в обширной грамматике Диомеда; все эти авторы принадлежат IV в. Наконец, огромный трактат Присциана (V в.) представляет собою применение принципои Аполлония Дискола к латинскому языку. Присциан — и особенно Донат — основные русла, по которым античная грамматическая теория докатилась через средние века до нового времени.