М.И. Воронцова, Е.В. Рахилина

Об иконичности выражения глагольных ролей и грамматике конструкций.

I. Вводные замечания

0. О задаче.

Задача описания степени иконичности выражения глагольных ролей хорошо формулируется и решается по отношению к паре субъект-объект. Канонический субъект выражается в русском именительным, а объект - винительным падежом; отклонения от этого правила давно и хорошо известны. В частности, субъект может при предикатах определенной семантики оказаться в дательном падеже, ср. Я хочу - мне хочется; объект тоже часто, как говорят в таких случаях, "уходит на периферию", ср. кричать криком и др. Привести хоть сколько-нибудь полный список литературы, касающийся способов языкового выражения таких центральных ролей, было бы невозможно; из последних работ, посвященных описанию переходов такого типа на русском материале, отметим [Кустова 1998, Падучева 1998].

Между тем, что касается других глагольных ролей, то с ними ситуация более сложная. Во-первых, неизвестен их полный перечень. Есть только ориентировочный список Ю.Д. Апресяна см. [Апресян 1974, с. 126], не претендующий на полноту. Во-вторых, не определен исходный набор поверхностных средств для выражения каждой роли - поэтому здесь вообще трудно говорить об отклонениях. Наконец, сама задача по отношению к не-центральным глагольным ролям должна ставиться как-то иначе. Действительно, если в переходе от номинатива субъекта или аккузатива объекта к другому падежу принято усматривать такую смену актуального членения ситуации, при которой центральные участники "уходят" на периферию, то не-центральные участники и так периферийны, а различие в степени периферийности все же слишком зыбко, чтобы на него можно было бы опереться.

Но может быть, среди периферийных ролей есть хотя бы отдельные "устойчивые зоны"? Попробуем обратиться к примерам, чтобы понять, насколько при решении проблемы иконичности можно опираться на наше сегодняшнее представление о периферийных ролях, не прибегая к дополнительным исследованиям.

1. "Инструмент".

Первой среди кандидатов на "семантическую устойчивость" приходит в голову, конечно, валентность инструмента. Она хороша тем, что и семантически, и с точки зрения способа выражения имеет ясный прототип: инструмент вводится в толкование глагола семантическим компонентом "с помощью чего-л.", а поверхностно он выражается творительным падежом - тем самым создается иллюзия полного взаимно-однозначного соответствия. Однако именно потому, что инструмент является той ролью, которая "первой приходит в голову", про нее известно больше, чем про другие роли. Так, известна проблема разграничения инструмента и средства: обе эти роли выражаются в русском творительным падежом, но различаются дополнительными семантическими признаками "расходуемость" (для средства) - "нерасходуемость" (для инструмента) [Апресян 1974: 129]. Отсюда, в частности, следует, что иконическое отношение может в данном случае быть установлено только на более высоком, гиперролевом уровне.

Еще более сложные случаи отмечены и обсуждаются в работах Е.В. Муравенко [Муравенко 1998 и др.]. В частности ставятся вопросы типа: является ли инструментом роль пялец в: вышивать в пяльцах, при том, что творительный падеж в этом контексте невозможен? И наоборот, является ли инструментом (или, может быть, средством?) оформленный творительным падежом крестик в: вышивать крестиком? По сути дела, это и есть вопросы об иконичности выражения валентности инструмента в русском языке, поэтому говорить о семантической "прозрачности" или устойчивости зоны инструмента до того, как они будут решены, преждевременно.

2. "Содержание".

Довольно ясной, цельной с семантической точки зрения, на первый взгляд кажется валентность содержания: соответствующий компонент в семантическом представлении можно было бы описать как: "<получать, передавать, перерабатывать, создавать информацию>, касающуюся чего-либо / кого-либо". Поверхностно этому компоненту значения соответствует предлог о с предложным падежом (или, в более разговорном варианте, про с винительным): мечтать о / про; думать о / про; говорить о / про; слушать о / про и под. Интересно, что по-русски не говорят: шутить / смеяться о чем-л.. (ср. также ?шутить про что-л.). Говорят: шутить / смеяться над чем-л. или по поводу чего-л. Тогда - с точки зрения проблемы иконичности - возникает вопрос о тождестве ролей при глаголах типа говорить и шутить . Шутить является глаголом речи - но верно ли, что этого достаточно, чтобы признать его вторую валентность валентностью содержания? Другими словами, верно ли, что частным случаем валентности содержания всегда является "тема разговора"? Обратим внимание, что шутить не содержит того семантического компонента, который мы только что предложили в качестве семантического эквивалента валентности содержания. Может быть, этим объясняется, что его валентность выражается иначе.

3. "Конечный пункт".

Еще один - на первый взгляд, простой - пример представляет валентность конечного пункта[1] при глаголах движения: приехать в город. В толковании всякого глагола прибытия есть компонент, совпадающий с обычным локативным компонентом, свойственным, например, таким позиционным глаголам, как стоять или лежать: "<вследствие перемещения>, начать находиться в Х", ср.: "понятия конечной и начальной точки являются производными от понятия места" [Апресян 1974: 127]. Между тем при стоять и лежать, где выделенный компонент бесспорно вводит валентность именно местонахождения объекта, поверхностно ему соответствует стандартная локативная конструкция (на/в + предложный падеж), тогда как ситуация с глаголами прибытия, очевидно, совсем иная. Толкования предикатов прибытия и местонахождения, следовательно, обнаруживают, с точки зрения представления валентной структуры, случайное совпадение своих компонентов.

С точки зрения иконичности и семантической мотивированности ролей естественно было бы такого рода совпадений в толкованиях избегать. В таком случае валентности конечного пункта, в отличие от валентности местонахождения, должен ставиться в соответствие единый предикат "начать-находиться в Х" - что-то вроде "попасть в Х", ср.: "<вследствие перемещения>, попасть в Х". Более того, и содержательно валентность прибытия естественнее сближать не с валентностью местонахождения, а с валентностью цели, ср. стрелять в беглеца; бросать мяч в кольцо и под., где глагол каузации движения сдержит идею перемещения объекта в некоторую конечную точку (она и есть в этих случаях цель) - не случайно в западной традиции описания аргументной структуры глагола соответствующая роль называется именно GOAL (ср. также SOURCE как общепринятый термин для обозначения начальной точки движения).

Замечание.

Пожалуй, единственным заметным преимуществом "аналитического" представления соответствующего семантического компонента в толковании глаголов движения, т.е. через "начать / перестать находиться" является следующее: следствием факта прибытия бесспорно является нахождение объекта в данной точке, и эта семантическая информация при аналитическом толковании оказывается доступна сразу - она непосредственно из него вытекает. Следовательно, при переформулировке толкования, лишая эту информацию статуса "коммуникативного фокуса" (в терминах [Мельчук, Иорданская 1995], или профиля, в терминах [Langacker 1987]) существенно ее "не потерять".

Другая трудность заключается в том, что прототипическая цель задается субъектом и им же контролируется - в принципе, это верно и для глаголов движения, но в процессе движения конечный пункт часто оказывается для субъекта неожиданным и, следовательно, не контролируется им, ср.: но вдруг мы пришли на то же самое место и под.Вообще говоря, такое может быть и при заполнении обычной валентности цели, ср. попасть себе по носу или стрелять по своим. Существенно, что концептуализация конечного пункта как цели заставляет рассматривать случайное попадание как периферию, а аналитическое толкование представляет их, скорее, как правило.

4. Теория и практика .

Анализ предыдущих примеров позволяет сформулировать вопрос об иконичности ролей более определенно: верно ли, что за каждый способ поверхностного оформления валентности "отвечает" определенный компонент семантического представления предиката? Надо сказать, что положительный ответ на этот вопрос сделал бы картину валентной структуры обозримой и предсказуемой. Опираясь на каноническое поверхностное выражение, можно было бы попытаться реконструировать и семантику каждой роли, и сам набор этих ролей. Такое исследование могло бы продолжить незаслуженно забытую сегодня книгу Ю.Д. Апресяна "Семантика русского глагола" (совершенно заслоненную вышедшей позже "Лексической семантикой"), но уже совсем под новым, семантическим, углом зрения.

Альтернативой положительному ответу на вопрос об иконичности служит представление о валентной зоне как о - с семантической точки зрения - непредсказуемой и хаотичной, или, другими словами, идиоматичной. Именно идиоматичность в канонической версии модели "Смысл<=>Текст" (см. [Мельчук 1974], [Апресян 1974] и др.) послужила одной из основ формального разграничения актантов и сирконстантов: сирконстанты, согласно этой модели, всегда оказывались иконичны, а актанты - нет. В самом деле, каждому сирконстанту глагола было принято сопоставлять особый предикат, в глубинно-семантической структуре предложения подчиняющей этот глагол, ср.:

Господа обедали на веранде =

находиться

/ \

обедать веранда

/

господа

С другой стороны, сирконстант всегда имеет свой, причем более или менее регулярный способ поверхностного выражения. Прозрачность отношения между смыслом и формой у сирконстантов, таким образом, практически не вызывает сомнений.

Теперь обратимся к актантам глагола. При симметричном решении нужно было бы решить проблему единообразия всех глагольных толкований, содержащих аргумент одной и той же семантики, например, локативный. В частности, следовало бы определить, есть ли и какой общий семантический компонент у : жить в доме, сидеть в кресле и стоять в шубе. Значительно проще, конечно, признать, что такой компонент в принципе не обязателен - в силу априорной идиоматичности аргументов глагола.

Между тем, с 70-х годов, т.е. с того времени, когда идея идиоматичности актантов была выдвинута, в рамках самой Московской семантической школы уже накоплен огромный практический опыт в области семантического описания. Кроме того, теоретическое развитие этой школы (впрочем, как и развитие всей мировой лингвистики) пошло по пути, который можно было бы назвать объяснительным. Мотивированность языкового поведения человека, основанная не на его бесконечной памяти, а на известных ему правилах и тенденциях, стала общим местом. С этой точки зрения признавать существование двух принципиально разных когнитивных механизмов, "обслуживающих" актанты и сирконстанты, кажется непоследовательным. Должно быть, механизм здесь все-таки один и тот же: определенный смысл "вызывает" в памяти человека определенную, связанную с ним форму. Только в одних случаях этот смысл встроен в семантику глагольной лексемы, а в другом составляет контекст ее употребления[2]. Но если семантический компонент фигурирует тот же, то и поверхностное оформление можно по крайней мере ожидать одинаковое.

5. Грамматика конструкций.

Самым неожиданным образом к такому представлению оказывается по своим результатам близка Грамматика конструкций, вообще отрицающая глаголоцентричное описание. В этой теории семантика глагола представляется зависимой от семантики его контекста, который образуют участники ситуации - не важно, обязательные они или факультативные. Из них в предложении формируется конструкция, в эту конструкцию как бы погружается глагол и, как показала А. Голдберг (см. [Goldberg 1995], ср. также наш обзор [Рахилина 1998]), адаптируясь к конструкции, он перестраивает свою семантику подходящим образом. В данный момент нас интересуют не трансформационные нюансы этой теории, а возможность рассматривать актанты и сирконстанты наравне - чтобы найти единый способ их семантического представления, мотивирующий единство поверхностного оформления.

Ниже в качестве примера, иллюстрирующего принципиальную возможность такого описания, мы рассмотрим конструкцию с предлогом от: V от Y.

II. От с актантами и сирконстантами.

Среди приглагольных употреблений от имеется по крайней мере два типа сирконстантных:

(а) петь от радости

и

(б) красить трубу от ржавчины.

В первом случае с помощью от при глаголе выражается эмоция, которая служит стимулом к действию. Во втором факультативная валентность выражает смысл, который можно было бы условно сформулировать как "чтобы не" (более точно: "иметь целью предотвратить или аннулировать событие У или контакт с объектом У", см. подробнее ниже). Обсудим последовательно каждый из этих случаев.

A. От + "Стимул" / "Источник"

В сочетании петь от радости "Cтимул" (Y) выражен сирконстантом, потому что он, бесспорно, является для петь внешней, сопутствующей, ситуацией. Другое дело - случаи типа задрожать от страха или позеленеть от злости: для адекватного представления ситуаций, которые описывают перемену состояния человека, необходимо указать событие, вызвавшее эту перемену, а оно как раз и является "Cтимулом"; следовательно, в этих случаях Y - актант V. Однако - обратим внимание - и в конструкции с сирконстантом, и в конструкции с актантом используется один и тот же поверхностный способ выражения данного смысла: от + Gen. Кроме того, ограничения, которые в этом случае предъявляются к глаголу V, тоже никак не связаны со статусом Y. Остановимся подробнее на этих ограничениях.

В качестве V "Стимул" допускает неконтролируемую несамопроизвольную ситуацию, имеющую начальную точку - именно начало ситуации вынуждается внешним стимулом Y. Поэтому в контексте данной конструкции оказываются невозможны ни устойчивые состояния, ни непредельные процессы, ср. *беспокоиться / бояться / владеть ... от, а также: *светить от, *гореть от, *расти от и др.

Правда, для некоторых из них допустима регулярная модификация значения, в результате которой в их семантике появляется смысл начинательности - в таких случаях, конечно, конструкция с от приемлема, ср.: бензин горит от соприкосновения с данным веществом (= "загорается"); возможно, что щенок растет не от таблеток, а... (= "начинает расти") и под.

Наоборот, крайне характерны для данной разновидности конструкции мгновенные события, или, в терминологии Т.В. Булыгиной, происшествия (ср. умер от любви, погас от недостатка кислорода, чихнул от духоты и пыли и др.), а также процессы с ясной начальной точкой, обозначающие изменение состояния, ср. [Кустова 1993] (портиться от соприкосновения с водой, гнуться от ветра, улучшаться от действия реактивов и т.д.). Ср. здесь описание семантики от в сопоставлении с из в [Апресян 1997, с. 146]: "Предлог от, обозначая непроизвольную спонтанную, естественную реакцию на что-либо, часто употребляется в контексте таких глаголов, как вскрикнуть, побледнеть, заплакать, проснуться, вздрогнуть и т.п." Что касается действий, то, строго говоря, они недопустимы в контексте "стимульного" от, т.к. прототипическому действию, ввиду его контролируемости со стороны субъекта, внешний стимул не требуется, ср.: *аплодировал от радости, *завтракал от аппетита, *провожал девушку от любви и др. под. Интересно, однако, что среди глаголов, которые принято относить к действиям, встречаются и такие, контролируемость которых легко подавляется в контексте от. Это глаголы, описывающие физические действия человека, которые в некоторых условиях могут быть и непроизвольными, ср.: так и сел от неожиданности, закричал от страха, согнулся от тяжести и др.

В отличие от глаголов типа поднять, закрыть, сжать и под., способных обозначать одновременно и психическую каузацию (слушатель в первом ряду поднял руку; больной устало закрыл глаза; он в ярости сжал кулаки), и физическую (с трудом поднял левой рукой неподвижную правую руку; закрыл себе глаза руками; сжал и разжал себе негнущиеся пальцы)[3], глаголы же, на которые мы только что обратили внимание, внешне описывают одну и ту же физическую ситуацию - только в одном случае она совершена субъектом осознано (старики встали в первом ряду), а в другом спровоцирована каким-то внешним фактором (старик даже встал от возмущения) и не осознается. Обычно эти глаголы не каузативны, однако действие, объектом которого является часть тела, вполне может вести себя таким образом, ср. закрыл глаза от усталости.

Итак, в основном - за счет контролируемости и целенаправленности - действия не допустимы в данной конструкции. Однако имеются специальные языковые средства, которые трансформируют семантическую структуру действий таким образом, что эти их свойства "гасятся", уходят на второй план, и тогда конструкция с от становится возможной. Это достигается, во-первых, смещением семантического фокуса (термин из [Мельчук, Иорданская 1995]) на начальную точку ситуации или (в терминах [Langacker 1987], ср. также [Рахилина 1998]) ее профилированием - с помощью приставки за- или по-, глаголов типа броситься или решиться, ср. *стриг коту усы от радости - постриг от радости коту усы - бросился от радости стричь коту усы и под. Во-вторых, в фокус может попасть обстоятельство, характеризующее данную ситуацию, и тогда стимул опять оказывается возможным, причем не только с действиями, но даже и с состояниями: стимулируется уже не само контролируемое действие или устойчивое состояние, а определенная характеристика данной ситуации, ср.: ??(не) видел от старости - плохо видел от старости, *говорил от возбуждения - слишком громко говорил от возбуждения и т.д. Наконец, контекстно может "подавляться" целенаправленность действий- если в качестве "Стимула" выступает бесцельность действия как таковая, ср.: от скуки / тоски / нечего делать и под.

Таким образом, с нашей точки зрения, правила, регулирующие возможность употребления при глаголе конструкций вида Р(Х) от Y, принципиально не жестки: скорее можно описать их общую стратегию, чем конкретные ограничения. Между тем попытка "жесткого описания" этой конструкции была предпринята в работе [Мельчук, Иорданская 1995]. В частности, в этой работе контролируемость/неконтролируемость Р однозначно связывается с тем, является ли Y фактором, внешним по отношению к Х. Так, утверждается, что если Y оказывается внешним фактором, то Р не является контролируемым действием, и в качестве примера приводится предложение Петр лег одетым *от холода в спальне: "холод - внешний по отношению к Х-у фактор, а лечь одетым - это контролируемое действие Х-а; в этом случае следует употреблять ИЗ-ЗА1: лег одетым из-за холода ". Обратим внимание, что если данное предложение действительно затруднено, то другие, вполне тождественноые ему по выделенным авторами параметрам (контролируемость/неконтролируемость и внешность/внутренность), вполне допустимы, ср.: От этого холода, который стоял в спальне, он стал подпрыгивать и пританцовывать / похлопывать себя руками / натягивать на себя свитера один за другим.

"Стимулом" к ситуации могут служить действия некоторого лица; само это лицо, фигурирующее в качестве Y, правильно называть в таком случае не "Стимулом", а "Источником". Тем не менее, в русском языке ситуация - "Стимул" события и лицо-"Источник" стимульной для данного события ситуации кодируются одинаково: с помощью конструкции с от.

Ср.: получить приказ от командира: "командир (= источник) приказывает (= стимулирует данную ситуацию); поэтому приказ получен`; ср. также:

добиваться ответа от собеседника,

ждать пощады от врага и под.

Прототипической ситуацией, в которой есть лицо-"Источник", каузирующий эту ситуацию для субъекта, является `приобретение', причем такого рода, что Субъект получает нечто вследствие того, что (ср. здесь возможность в этом случае сказать по-русски: от того, что) "Источник" это добровольно предоставляет (или собирается предоставить) субъекту и, тем самым, стимулирует всю ситуацию. Ср.: взял от; получил от; ждал от и др. Ср., однако, запрет на *украл от - в этом случае "Источник" ничего добровольно не давал субъекту: приобретение произошло, так сказать, по другим правилам. То же для *нашел от Y, *достал от Y и др.

Идея обязательной активности "Источника" при глаголах узнать, знать, научиться, слышать и др. под. в ситуации, когда они управляют предлогом от,впервые былавысказана Ю.Д. Апресяном в 1978 г. (см. [Апресян 1978, 1995: 603-607]); данный способ глагольного управления был в этих работах семантически противопоставлен управлению у + Sрод. как выражающему пассивный "Источник" (в частности, источник информации, ср. узнать у проводника - узнать от диспетчера ). И все-таки, согласно Ю.Д. Апресяну, "распределение управляемых форм не всегда семантически мотивировано; существуют случаи, когда оно в значительной степени фразеологизовано". В качестве примера в [Апресян 1995: 607] приводится глагол требовать, который допускает только управление предлогом от, запрещая у, хотя "и субъект, и контрагент" (в нашей терминологии - "Источник") "предполагаются активными". По этому поводу можно заметить следующее. Толкование глагола требовать в основных употреблениях, по-видимому, должно содержать презумпцию, что контрагент имеет известные обязанности - в частности, перед субъектом. Именно ввиду этого субъект вправе требовать чего-то (а не просто просить), имея в виду как раз выполнения обязательств или долга (ср. примеры МАС: требовать пропуск, требовать повышения зарплаты и др.); тем самым изначально предполагается повышенная активность контрагента - в противовес, опять-таки, ситуации просить. Здесь, как кажется, и кроется причина запрета на конструкцию у + Sрод. - в таком случае, распределение управлений все-таки можно считать мотивированным.

В "правильной" с интересующей нас точки зрения ситуации приобретения источник является необходимым участником ситуации в целом. Но сам этот факт не так уж важен, потому что и в заведомо факультативных контекстах (правда, приименных) данный смысл выражается той же формой, ср. здесь не только сочетания типа: подарок от бабушки или: деньги от издательства , "претендующие" на семантическую обязательность, но и драгоценности от Нины Риччи и под. Обратим внимание, что в этих контекстах объект понимается как не просто `полученные/купленные у Х', но именно как бы `специально переданные производителем (= Источником) субъекту'.

В. Второй класс употребленийот в каком-то смысле противоположен первому. Если в первом от вводит лицо или событие, способствующее основному, то во втором оно водит "нежелательное" для основной ситуации событие или участника. Такое "нежелательное" событие может к моменту речи иметь статус гипотетического, ср.: заслонять лицо от удара - удара еще не было, и цель ситуации состоит в том, чтобы его не допустить. Ср. здесь же: защитить металл от коррозии, охранять склады от нападения противника и др.

Естественно, что прототипическими для этой группы употреблений являются актантные - когда значение глагола сводится к изоляции субъекта (или, если это каузативный глагол, объекта каузации) от Контрагента, который вводится от: беречь от, защищать от, скрывать от, укрывать от и др. Однако возможны и такие случаи, когда само по себе действие не имеет "защитной" функции, но в определенном прагматическом контексте может ее приобрести, ср. красить трубу от ржавчины, где контрагент с той же семантикой является сирконстантом.

Опасность для субъекта может представлять и просто контакт с некоторым объектом - в этом случае с помощью от вводится (и является Контрагентом) не имя события, а предметное имя, обозначающее "нежелательный" объект, ср.: скрывать беглецов от властей; прятать одежду от моли в комоде и др. Отметим, что примеры, подобные только что приведенным, по своей семантической структуре совершенно аналогичны рассмотренным выше с отглагольными именами (типа заслонить от удара илизащитить от коррозии). Действительно, опасный контакт в этих случаях - ожидаемое, но не совершившееся, т.е. тоже гипотетическое событие. Кроме того, здесь Контрагент также является актантом, потому что семантика глагола (что-то вроде "предотвращение контакта`) подразумевает обязательное наличие такого аргумента.

Вместе с тем, легко интерпретируются и сирконстанты того же семантического типа:

подвесить мешки с крупой к потолку от мышей;

забраться на чердак от назойливых гостей;

заткнуть уши от кошачьего визга и проч.

Теперь представим себе ситуацию, в которой нежелательное событие оказывается не гипотетическим, а реальным: оно уже произошло. Легко предсказать семантику требуемого глагола - это будут предикаты со значением "избавления":

избавить от <своего> присутствия

вылечить от <страшной> болезни

освободить от заключения и под.

При этом оказывается объяснимо, почему в тот же ряд не попадает глагол лишить, т.е. почему нельзя сказать *лишить от: лишают чего-то приятного, а от вводит только "нежелательного" контрагента.

Придумать ситуацию, в которой бы избавление или ликвидация контакта происходила бы, так сказать, попутно, т.е. в результате действия, которое, вообще говоря, не имеет такой цели (так что нежелательный контрагент может считаться сирконстантом), чрезвычайно трудно. Тем не менее, пример

проветрить комнату от <запаха> спирта,

как кажется, такому условию удовлетворяет. Проветрить - значит сделать воздух в помещении свежим; одновременно можно удалить запах спирта.

Теперь рассмотрим ситуации, в которых уже осуществлен (и, тем самым, является реальным, а не гипотетическим событием) нежелательный контакт субъекта (или объекта) с контрагентом. Как и следовало ожидать, глаголы ликвидации контакта управляют предлогом от:

отмывать руки от грязи

очищать посуду от копоти

отрезать ломоть от каравая

оторвать пуговицу от пальто и др.

Непродуктивные случаи.

При описании таких продуктивных конструкций, как конструкции с от, или, например, с по, и им подобных главная трудность состоит в том, чтобы упорядочить все контексты их употреблений. Но и случаи непродуктивного оформления аргументов тоже нетривиальны: для них основная проблема - это найти продуктивную конструкцию, которая мотивирует данный случай. Примером такого непродуктивного оформления аргумента может служить, в частности,

кормить ребенка из / с ложечки.

Для того, чтобы понять, откуда берется этот аргумент (теоретические споры о том, актант он или сирконстант нам в данный момент безразличны), попробуем проанализировать семантику кормить. Кормить - это не просто каузировать кого-то есть, прототипическое кормить включает процедуру передачи еды, а такая передача есть по сути дела вид перемещения; перемещение же обычно подразумевает свою начальную и конечную точку. Поэтому многие глаголы смены посессора способны иметь при себе аргумент, соответствующий начальной точки такого "квазиперемещения"[4], ср.: выдать / отдать / отстегнуть кому-то нечто из старых запасов.

Сюда же относится и кормить как своеобразный глагол каузации перемещения: "перемещать еду из / с ложечки <в рот> ребенку" аналогично, скажем: передавать ящики с верхнего этажа на нижний.

Другой нестандартный аргумент вводит глагол клевать (о рыбе):

щука клюет на дождевого червя.

Интересно, что в обычных своих употреблениях глагол клевать такого управления не имеет. Нельзя сказать: курица клюет на червя или: скворец клюет на жука . Более того, клюют - в обычном значении этого слова - те, у кого есть клюв: медведь или человек могут клевать только метафорически. Между тем рыбы, как известно, клюва абсолютно лишены - и в то же время к ним этот предикат применим. Строго, говоря, из всего вышесказанного следует, что применим к ним ДРУГОЙ предикат: клевать2, который имеет особую модель управления, отличающуюся от обычного переходного клевать1. Но все-таки, почему рыба так странно (с синтаксической точки зрения) клюет? Как раз потому, что содержание того действия, которое она производит, с языковой точки зрения, НЕ ПОХОЖЕ на то, что делает птица. Птица непосредственно воздействует на обычный пациенс (клюет жука ), поэтому объект стоит в винительном падеже. Когда клюет рыба, она ни на кого не воздействует - она всего лишь реагирует, откликается - и, конечно, в духе Грамматики конструкций и всего вышесказанного - НА некоторый стимул, как и все глаголы этой группы.

Литература

Апресян 1974 - Апресян Ю.Д. 1974. Лексическая семантика: Синонимические средства язы-ка // Ю.Д.Апресян. Избранные труды, т. I. М.: ЯРК, 1995 (2-е изд.).

Апресян 1995 - Апресян Ю.Д. 1995. Избранные труды, том II: Интегральное описание языка и системная лексикография. М.: ЯРК.

Апресян 1997 - Апресян Ю.Д. и др. 1997. Новый объяснительный словарь синонимов рус-ского языка. М.: ЯРК, вып. I.

Кустова 1993 - Кустова Г.И.; Падучева Е.В. и др. 1993. Словарь как лексическая база дан-ных: об экспертной системе "Лексикограф" // НТИ, сер.2, N 11, 18-20.

Кустова 1998 - Кустова Г.И. 1998. Производные значения с экспериенциальной составляющей. сб. Семиотика и информатика, вып. 36, Языки русской культуры, Русские словари.

Мельчук 1974 - Мельчук И.А. 1974. Опыт теории лингвистических моделей "Смысл <=> Текст". М.: Наука .

Мельчук1995 - Мельчук И.А. 1995. Русский язык в модели "Смысл <=> Текст". М.: ЯРК.

Мельчук, Иорданская 1995 - Мельчук И.А.; Иорданская Л.Н. 1995. *Glaza MaУi golubye vs. Glaza u MaУi golubye: Choosing between two Russian constructions in the domain of bo-dy parts // Мельчук 1995.

Муравенко 1998 - Муравенко Е.В. 1998.О случаях нетривиального соответствия семантических и синтаксических валентностей глагола., сб. Семиотика и информатика, вып. 36, Языки русской культуры, Русские словари.

Падучева 1998 - Падучева Е.В. 1998. Коммуникативное выделение на уровне синтаксиса и семантики , сб. Семиотика и информатика, вып. 36, Языки русской культуры, Русские словари 1998.

Подлесская, Рахилина 2000 - Подлесская В.С., Рахилина, Е.В. "Лицом к лицу", сб. Языки пространств (Логический анализ языка). Языки русской культуры М., 2000.

Рахилина 1982 - Рахилина Е.В. 1982. Отношение принадлежности и способы его выраже-ния в русском языке (дательный посессивный) // НТИ, сер. 2, N 2, 24-30.

Рахилина 1998 - Рахилина Е.В. 1998. Когнитивная семантика: история, первоналии, идеи, результаты. сб. Семиотика и информатика, вып. 36, Языки русской культуры, Русские словари 1998.

Goldberg 1995 - Goldberg A. 1995. A Construction Grammar approach to argument structure. Chicago: Univ. of Chicago.

Langacker 1987 -.Langacker R. 1987. Foundations of cognitive grammar. Vol.1: Theo-

retical prerequisites. Stanford: SUP.



[1]А также и валентность начального пункта, к которой следующие ниже рассуждения равно применимы.

[2]Последнее различие между актантами и сирконстантами, впрочем, тоже не так уж бесспорно, как может показаться на первый взгляд и тоже не всегда выдерживается. Подробнее см. [Плунгян, Рахилина 1986], а также дискуссию о природе семантических валентностей, опубликованную в сборнике "Семиотика и информатика", вып. 36.

[3] Термины физическая и психическая каузация были введены в [Рахилина 1982]; см. также [Подлесская, Рахилина 2000].

[4]Что касается конечной точки, то ее способ выражения при глаголахсмены посессора фиксирован более жестко, потому что конечный пункт внормальном случае совпадающий с адресатом, оказывается "отягощен" дополнительным смыслом `+/- заинтересованность' со стороны адресата - а этот смысл требует дательного падежа .