РИТОРИКА И ЛИНГВИСТИКА

Юрий Николаевич Варзонин

Лингвистика на пороге нового столетия характеризуется небывалой открытостью по отношению к самым разнообразным научным отраслям, лишь бы такая открытость оказалась полезной для наблюдения и объяснения непосредственного её предмета — языка.

Привлекая всё более и более так называемый “человеческий фактор”, лингвистика закономерно срастается с другими науками, поскольку их интересует тот же человеческий фактор. В то же время познание всякого частного объекта науки даёт возможность обогатить представление и о человеческом факторе, делая процесс двунаправленным и взаимовыгодным.

В таких условиях происходит накопление знания, а интеграция знания (его элементов, распределённых по частным научным сферам) остаётся, как ни печально, отдалённой перспективой, хотя и очень желаемой, поскольку бессилие человека перед океаном накопленной информации вопиёт о доступных и универсальных моделях обработки информации.

С момента своего возникновения в античности риторика осуществляла претензию на универсальную модель обработки информации, касающейся, без сомнения, важнейшей и обширнейшей сферы жизнедеятельности — (вербальной) коммуникации. К 20 веку риторика оказалась забытой, главной наследницей её стала лингвистика, которая, однако, не выделила риторику в самостоятельный отдел. Сейчас риторика вновь набирает силу, что является несомненным фактом.

Вместе с этим, естественно, встаёт вопрос о взаимоотношениях современной лингвистики и риторики, решение которого имеет значение и для самой риторики: быть ей “тенью” лингвистики и, видимо, не иметь большой перспективы или обрести “статус независимости” и, очевидно, пересмотреть самоё себя? По существу должен быть решён вопрос, является ли риторика лингвистической дисциплиной.

Традиционные аргументы “за”:

В российской дидактической традиции естественным путём происходила филологизация риторики. Уже первые российские риторики уделяли повышенное внимание внешней стороне речи — более всего её украшенности, так что смена греческого термина русским “красноречие” закономерна. Античная же риторика искала не способы красноречия, а пути эффективного воздействия говорящего на слушающего. Другое дело, что изящная, обработанная вербальная форма обыкновенно этому способствовала.

Объяснение этому феномену лежит не в самой речи, а вне неё — здесь проявляется специфика места и времени, т. е. античного мировоззрения и образа жизни. Образование в России в 18 — начале 19 веков строилось с ориентацией на то, что риторика выполняла функции теоретической основы филологического цикла наряду с логикой. Практическим аспектом его было сопоставительное обучение языкам (классическим: греческому, латинскому, старославянскому; новым: французскому, русскому).

К 40-м гг. 19 в. произошло оформление новой дисциплины — теории словесности, развившейся из риторики и во многом поглотившей её. Постепенно сложилось понимание произведений словесности как произведений художественной литературы, анализ речи был приравнен к анализу литературного текста. В 20-е гг. 20 в. курс словесности исчез из образовательных программ, а его преемниками стали курсы литературы и родного языка.1

Ориентация на художественно-литературный текст в изучении родного языка остается незыблемым правилом и до сего дня. Филологические дисциплины современной школы сохраняют незначительное количество элементов традиционной риторики — настолько незначительное, что ни в одной из этих дисциплин даже не предусмотрено толкование термина “риторика”. Факт филологизации риторики очевиден, как очевидно и то, что из этого не следует достаточного основания для отнесения риторики к лингвистическим дисциплинам.

В наблюдаемом расширении объёма понятия “лингвистика” просматривается способность лингвистики открывать новые пограничные сферы исследования, свидетельством чему служат социолингвистика, психолингвистика и многое другое. В новообразованиях компонент лингвистика занимает позицию доминанты. Подобной сферой, вероятно, может считаться и риторика.

В современной науке термин лингвистика выступает в качестве гиперонима по отношению к названиям большого количества наук — различных лингвистик. Те условия, в которых родилась риторика, знали принципиально иное членение: в нём лингвистика (=грамматика) выполняла функцию вспомогательной науки для более обширной науки — риторики: обучение диалектике и грамматике предшествовало обучению риторике. Если обратиться к содержанию риторических трудов Аристотеля, Цицерона, Квинтилиана — величайших теоретиков риторики, то легко представить себе по перечню рассматриваемых вопросов, что задачи грамматики для них исчерпывались знакомством с нормативной грамматикой.

Между античной грамматикой и современной лингвистикой сходство есть, но его очень мало, и это обстоятельство очень весомо для возрождаемой риторики. Типичный тому пример — учение о стиле, восходящее к Теофасту и занимающее солидное место в одном из разделов риторики — “словесном выражении”, постепенно превратившееся в центральный вопрос российской риторики.

В настоящее время стиль, изучаемый стилистикой, относится к компетенции лингвистики, поскольку сама стилистика для многих — раздел языкознания. Как видно, то, что считалось объектом риторики античной, не может быть объектом риторики современной: конкуренция со стилистикой не имеет перспективы.

Примерно то же ожидает риторику со стороны прагмалингвистики, социолингвистики, этнолингвистики и т. д. В каждом данном конкретном случае требуется выяснить, какие элементы античной риторической системы перераспределены между многочисленными дисциплинами современной лингвистики, дабы не предъявлять на них права — всем этим дисциплинам традиционные риторические проблемы достались по наследству.

Любопытно, что для современного глаза античные риторики выглядят как учебники языкознания, во многом это так и есть, но современные риторики такими быть не должны — тем самым они не станут посягать на чужое. К сожалению, издаваемые в последние годы учебники риторики носят однозначно лингвистический характер. Для знакомых с содержанием учебника Ю. С. Маслова “Введение в языкознание”, к примеру, не могут не броситься в глаза многочисленные сходства с ним в учебниках С. А. Михайличенко, Н. Н. Кохтева, М. Р. Львова (все под названием “Риторика”). 2

В нынешних условиях эти учебники способны принести ощутимую пользу преимущественно в силу отсталости школьного курса русского языка: через риторику фактически могут дойти до обучаемого явления оборотной стороны языка — речи. Как только курс русского языка в школе осовременится, что неизбежно произойдёт, возникнет нежелательный пересмотр границ лингвистики и риторики.

Особняком стоит совершенно нелингвистическая “Теория риторики” Ю. В. Рождественского, не адресованная, правда, школьникам. Она может послужить началом другого направления риторики, не претендующего на раздел сфер влияния с лингвистикой.

Проблема осмысления риторики как пограничной с лингвистикой области сложнее, чем кажется на первый взгляд. С одной стороны, она встречает сопротивление сложившейся филологической традиции, с другой, её затемняет размытость основной задачи риторики, существующая объективно: в силу каких-то (в т. ч. и известных нам) причин в нашем сознании имеется представление о том, что эффективность коммуникации прямо зависит от языковых параметров (грамотности, лексического богатства, стилистической изощрённости), причём требуемый для этого уровень грамотности и т. д. почти всегда остаётся недосягаемым.

Лингвистика и риторика для непосредственного анализа используют одно и тот же материал — речь. Это создаёт повод воспринимать лингвистику и риторику как близкородственные научные сферы.

Данное обстоятельство проецируется, по крайней мере, на несколько вопросов собственно лингвистического характера. Один из них — раздел “Развитие речи” в школьном курсе русского языка. Для него значимыми критериями остаются языковые параметры, включённые операционально в речевую ситуацию, что неизбежно предполагает привлечение нелингвистических данных, в том числе тех, которые изначально считались достоянием риторики. Однако как раздел, “развитие речи” не уходит от прямого объекта лингвистики — языка и потому является лингвистическим по сути.

Говоря иначе, речевое событие (его вербальная составляющая) по-разному интерпретируется в лингвистическом и риторическом анализе, не совпадая и не подменяя друг друга. Но анализ, ориентированный на языковую норму как эталон, должен значиться как лингвистический, ибо он — единственный, допускаемый школьной дидактикой. Говорить в этом случае о тождестве объектов “развития речи” и риторики просто нет оснований.

Так же сложен вопрос отношений риторики и лингвистики речи. Речь есть не только способ жизни языка, но и тот бесконечный поток уникального материала, в котором наблюдается общее, воспроизводимое, инвариантное, т.е. системно-языковое. Риторику интересует другое: насколько средства оказались эффективными (конечно, языковые средства).

Речь как объект лингвистики в форме материального среза несёт информацию о своем авторе, речь как объект риторики накладывает на автора определённые обязательства, а именно: обязательство строить ее эффективно. В этом принципиальная разница между лингвистикой и риторикой: для лингвистики важен фактический результат, для риторики — его предвосхищение.

Близость лингвистики и риторики в силу их внимания к речи не уникальна, поскольку речь представляет интерес и для других наук, например, психологии, медицины, истории и др. И всё же, если обыкновенно речь не нуждается в специальных познаниях психологии, медицины, истории и т. д., то в риторике такая потребность возникает повсеместно по известной причине — недостаточной эффективности общения, выражающейся в различных неудачах и затруднениях.

Впрочем, легко предположить, что неудачи и затруднения вряд ли связаны с лингвистическими причинами, об этом же свидетельствуют наблюдения теоретического языкознания.

Лингвистический и риторический анализ речи одинаково опираются на внеязыковые моменты, что, возможно, сближает лингвистику и риторику.

“Экстралингвистический” (лучше — внеязыковой) контекст, очень сложный и объёмный, прямым объектом лингвистики не является, но служит поводом для наблюдения и пояснения фактов языка. Некоторые лингвистические дисциплины без такого контекста немыслимы: прагма-, психо-, социо-, этнолингвистика, к примеру.

Риторика также устремлена на “экстралингвистический” контекст, который тоже не является её прямым объектом; в этом объекте питает себя большое количество наук, так или иначе изучающих человека. Но в отличие от лингвистики для риторики представляет специальный и специфический интерес координация любых элементов внеязыкового контекста и эффективности речевого и неречевого воздействия.

Естественно, лингвистика в состоянии расширить свой интерес к контексту и до таких пределов, но для этого сама лингвистика должна в этом ощущать нужду. Иначе говоря: если риторика представляет собой лингвистический раздел, то лингвистика явно не удовлетворяет запрос риторики на знание об “экстралингвистическом” контексте.

Включение в содержание современных риторик данных социо-, психо- и прагмалингвистики об “экстралингвистическом” контексте позволит усложнить представление о риторических задачах, но самих задач решить не сможет, поскольку эти данные накоплены для других целей — описания фактов языка. Риторика вправе использовать для своих целей знания любых наук, но она, очевидно, обязана предложить свой собственный подход, иначе вопрос о её статусе самостоятельности даже не может возникать.

Весомые аргументы “против”:

Реальные задачи риторики шире задач лингвистики; с учётом этого обстоятельства следует фиксировать вспомогательный статус лингвистики для риторики.

Вспомогательный статус грамматики для античной риторики обусловлен естественными условиями, в которых вся система образования была подчинена реальной практической цели — участию в cursus honorum в латинской терминологии.

Нынешнее образование представляет собой скорее самостоятельный институт, в котором практическая цель устанавливается уже на продвинутом этапе (в российских условиях, как правило, совпадает с завершением среднего образования). Риторика в древности и в средние века непосредственно соседствовала с началом профессиональной карьеры, т. е. практически заканчивала предварительное образование, вбирая в себя всё пройденное ранее. Современная риторика не может рассчитывать на столь благоприятный “социальный заказ”, отсутствие которого (в такой высокой степени) побуждает риторику искать пути к потенциальному потребителю.

Способствовать эффективности общения — не задача лингвистики, но изначально присущее языку свойство, использование которого предполагает сложнейшую для человека операцию человека. Именно от человека зависит, окажется ли язык действенным. Человеческая практика свидетельствует, что знание о языке предполагается этой желаемой действительностью.

Если бы лингвистику реально заинтересовала эффективность взаимодействия, она бы могла предложить свои решения проблемы. На самом же деле лингвистика предлагает модели совершенствования внешней, материальной стороны — например, исправление разных ошибок. Понятно, что это может идти вразрез с интересом самой риторики.

Поскольку язык лишь один (и не всегда обязательный) из участников общения, а риторику интересуют сразу все участники, то резонно отказать риторике в статусе раздела языкознания.

Наблюдая одно и то же явление — речь, риторика и лингвистика проявляют интерес к разным её аспектам, причём интересы риторики и лингвистики могут противостоять друг другу.

Все явления речи имеют прямое отношение к риторике, и риторика имеет отношение ко всем явлениям речи. У лингвистики и риторики разные требования к речи: лингвистический объём исчерпывается вопросами “что и как сказать?”, риторический — “что и как сказать, чтобы добиться большего / необходимого эффекта?”.

Из этого не следует, что риторика начинается только там, где сознание фиксирует необходимость поиска оптимального способа воздействия. На самом деле такой поиск осуществляется всегда в силу естественных условий человеческой коммуникации.

Оценочные критерии лингвистики и риторики тоже не совпадают: степень эффективности может связываться и используемым набором языковых средств, т. е. успех общения может опираться на языковую норму и стилистическую обработанность. Однако успех общения может иметь место и при нарушении нормы (в том числе и сознательном), при неуместности стиля и пр.

Первое по разным причинам соответствует традиционным предписаниям риторики, второе противоречит дидактической традиции. Навязывание нормы — безусловно лингвистическая задача, которая прочно укрепилась в практике преподавания риторики и которая, очевидно, плохо согласуется с самой практикой общения, знающей одинаково и успех, и неуспех. Если бы языковая безукоризненность речи являлась гарантией риторического успеха, в риторике, наверное, не было бы необходимости, но этому явно противоречит опыт человечества протяженностью в 25 веков!

Эффективность воздействия — критерий действительности риторики, для лингвистики он не применим.

Центр внимания лингвиcтики в процессе общения составляет высказывание (текст в широком смысле), для риторики более значимы причины, условия появления данного высказывания и наступающие в связи с ним последствия. Эффективность (речевого) воздействия заставляет выйти за пределы языка и сконцентрировать внимание на “экстралингвистическом” контексте, являющемся источником риторического успеха и неуспеха. Также и лингвистика описывает акт общения с привлечением характеристик внеязыкового контекста (контекста ситуации).

Лингвистический анализ позволяет установить, как соотносятся элементы речевого воплощения с характеристиками контекста / ситуации. Риторический анализ исходит из другого условия: поскольку эффективность взаимодействия предполагает вклад обеих сторон, то желание добиться эффективности накладывает на оратора (=адресанта) обязательство отбирать оптимальные средства достижения результата.

Другой вопрос — какие средства могут быть оптимальными и из какого арсенала они извлекаются. Но этот вопрос не возбуждает конкуренции со стороны лингвистики — для неё любая фонема не лучше и не хуже любой морфемы и пр.

Приведённые доводы не исчерпывают всей сложности отношений лингвистики и риторики, но, возможно, проливают свет на суть проблемы. Важно в этой проблеме не столько провести границы между лингвистикой и риторикой, сколько обратить внимание на несовпадение их интересов. Тем самым, хотелось бы надеяться, риторика смогла бы занять достойное место среди комплекса гуманитарных наук.

Пока же зависимость от лингвистики обрекает риторику на роль “младшей сестры”. Такое положение не может обещать риторике жизненной перспективы, поскольку она не в силах выдержать конкуренцию со стороны всесторонне развитой лингвистики.

Ученик средней школы, как указывает И. А. Зарифьян, не имеет представления о существовании правил построения текстов. Отсюда возникает не только тенденция к свёртыванию культуры, но и проблема социальной незащищённости личности. Языковая личность, формируемая средней школой, не обладает средствами защиты перед воздействием массовых видов речи.

___________

Примечания.

1 См. об истории развитии линии "риторика — теория словесности" в России: Зарифьян, И. А. Теория словесности // Риторика. 1995. № 1. С. 96—122.

2 В октябре 1995 г. в Саратове состоялся семинар “Риторика в вузе и школе: теоретический и методический аспекты”. В выступлениях О. Б. Сиротининой, Л. И. Баранниковой, Т.А. Ладыженской, М. Т. Баранова и др. подчеркивалась связь риторики с лингвистикой (или отдельными лингвистическими разделами). См. отчёт Л. А. Ходякова // Риторика. 1996. № 3. С. 157—160.

3 Рождественский, Ю. В. Теория риторики. М., 1997. С. 190.

 У Ю. Н. Варзонин 1998



Тверской лингвистический меридиан 1
Содержание
К стартовой странице
Тверской государственный университет